Страница 35 из 136
Один
Я прибыла с сумками и обнаружила, что комната уже приготовлена. Фенна достала свежее белье, поставила на тумбочку у кровати маленькую лампу. Комната оказалась узкой, не совпадала с воспоминаниями. Опрятная, гостеприимная, она, однако, выглядела безлико, формально. Я ощутила легкую неловкость, и Фенна, стоявшая за мной в дверях, сказала, что пойдет заварит чай. Я оглядывала комнату, ее отельную пустоту, прислушивалась к шуму воды на кухне и размышляла: вдруг мамины небрежные манеры, раздражение из-за нашей с сестрой заботы, равнодушие к нашим приездам со времени смерти отца — это попытка сохранить чувство достоинства, избежать сцен и защитить двух дочек от бремени вины. Комната так и кричала о пустоте, ее приглушенные цвета подчеркивали скудное освещение. Поставив сумки на кровать, я вдруг задумалась, не зря ли вообще приехала. Через три коротких недели Фенна снимет постельное белье, унесет лампу, оставит окно открытым допоздна, чтобы проветрить, и в особенности постарается восстановить прежнюю невозмутимость. Теперь я видела, что ее список условий для моего проживания в эти три недели — который так рассмешил Хелену — был составлен так, чтобы я смогла замедлиться, обдумать, что я делаю, правда ли мне это надо. Фенна предвкушала мой отъезд, уже когда я спросила, можно ли остаться. Не успев переступить порог, я жалела о том, что взбаламутила эту воду. Хотя мы будем вести отдельные жизни и обе постараемся не нарушать равновесие, ущерб уже нанесен.
На третью ночь я проснулась из-за плеска, доносящегося из другой части дома. Сперва я приняла его за воду, перелившуюся из сна, моего очередного полувоспоминания о корабле — не о погружении, а о подготовке к нему, когда я прислушивалась к волнам, перегнувшись через перила, — но, посидев немного в темноте, поняла, что это мама на кухне. На часах было 3:38. Тарелки звякали в раковине, стучали о сушилку. После каждого звука наступала пауза, словно Фенна ждала, когда я проснусь. Наконец я встала, открыла дверь. В темный коридор сочился свет из кухни. Я подкралась и заглянула в щелку двери.
Она стояла у раковины в светло-голубой ночнушке, с дуршлагом и губкой в руках. Полоскала, намыливала, снова полоскала, внимательно разглядывая каждый предмет перед тем, как отправить сушиться. Тайные пиршества посреди ночи? Может, кто-то даже заходил? Но тут я заметила, что посуда на сушилке была той же самой, которой мы пользовались во время ужина. Я ее уже помыла и убрала. Те же два стакана и тарелки. Те же дуршлаг и выжималка для лимона.
Я ушла на цыпочках, жалея, что это видела. Она выглядела такой маленькой и хрупкой в этой светло-голубой ночнушке. Ее медленные, тщательные движения говорили о бесконечном терпении и бесконечном запасе времени. Я словно вторглась в ее частную жизнь, стала свидетелем того, что она никогда не показала бы по своей воле, того, что я и не надеялась понять.
Чем дольше я жила у Фенны — странно было больше не называть это место «домом», — тем больше прояснялось, насколько скрупулезно и продуманно она выстраивала свою новую жизнь. Она относилась ко мне настороженно, будто я посторонняя, и каждую ночь дожидалась у себя в комнате, пока я не лягу; но спустя неделю, когда по вечерам мы стали проводить больше времени вместе, что-то изменилось — и мы почувствовали себя свободнее. Она оценивала меня, училась считать минимальной угрозой своему порядку. Наверное, когда я попросилась к ней пожить на три недели перед началом новой работы, ее больше всего беспокоило то, что я могу вытащить что-нибудь неприятное или неудобное из прошлого. И то, что не вытащила, ее вроде бы успокоило.
Порой Фенна начинала улыбаться или смеяться. Один раз я испугалась, что она вот-вот меня обнимет. Она смотрела на меня — задумалась я об этом позже — с любопытством и изумлением, будто ее поражало, что я явилась на свет из нее. Мысль была слишком широкой и бесформенной, чтобы с ней что-то сделать — уж точно не произнести вслух. Но смотрела она на меня с теплом, может, даже с какой-то гордостью, задумывалась, что никогда прежде не гордилась тем, что произвела на свет этого человека. Я же этими моментами наслаждалась — странными и славными периодами полной неприкосновенности. Тогда я просто не могла сделать ничего плохого — мама радовалась уже тому, что я здесь, существую. Она молодела на глазах, будто новая точка зрения делала ее человеком, которым она была почти тридцать лет назад. Эта броская перемена в ней могла и напугать — личность, с которой я только что разговаривала, вдруг пропадала. Чтобы вернуть себя, ей приходилось одновременно потерять себя — по крайней мере, так я воспринимала эти два ее разных характера. Однажды, стоя на кухне у раковины, я увидела сдвиг куда более радикальный и тревожный: Фенна словно забыла, кто она и где находится, и ее глаза наполнились влажной неуверенностью. Всего секунда, но секунда ужасная, — и я уже отчаянно хотела вернуть знакомую маму, далекую, замкнутую, независимую и в целом приятную пожилую женщину, рядом с которой сейчас ненадолго поселилась.
Хотя прошло больше двух лет, я до сих пор часто видела во сне «Индевор» и просыпалась, когда погружалась в воду. Все было невероятно яркое: соленый запах коридоров, не поддававшийся никакой стерилизации; шум в вентиляции; внезапная потеря равновесия, когда сдвигался мой центр тяжести. Я представляла наш корабль сверху — одинокое судно среди синей пустоты. Несмотря на то, чем все закончилось, в памяти сохранились азарт, решимость и обещание того, что скоро раскроется что-то необыкновенное.
Я ни о чем не рассказывала Фенне, хотя она и спрашивала об экспедиции и о моей новой работе в Калифорнии. Старалась об этом не говорить, чтобы этот другой, большой мир не раздавил маленький и сокровенный, который мы строили вместе. За несколько дней до рейса я старалась не отвлекаться на мысли о том, куда собираюсь, и наслаждалась возможностью провести рядом с мамой необычно много времени.