К вознесению

Пятнадцать

Экипаж приступил к немедленному извлечению. «Индевор» сиял всеми огнями, пока мы готовили «Зодиаки» и выясняли, кто из нас еще в состоянии плыть. Во всеобщем замешательстве я смогла без чужих возражений натянуть гидрокостюм, и через считаные минуты после того, как Карлссон заметил наш аппарат, одиннадцать человек спустились на воду.

Свет был непостоянным, угасал и загорался, словно передавая азбукой Морзе осмысленное послание. Приблизившись, мы заглушили двигатель «Зодиака» и обошли сияние по кругу. Эми приготовила ДУМ, а остальные достали длинные металлические инструменты. Мы сидели в костюмах — не для защиты от заразы, а чтобы показать: если придется, то мы, несмотря на все риски, отправимся в воду. Через несколько минут возни Эми наконец подняла на палубу бесформенные фрагменты — скомканные пластмассу и стеклопластик с лампочкой внутри.

Значит, это не весь аппарат, как мы предполагали, а только освещение. Отделяемый прожектор, который чудесным образом продолжал светить, даже столкнувшись с жаром, о чьей силе говорил оплавившийся корпус. Мы доставили прожектор на корабль, почти не соблюдая карантинный протокол. Зону разгрузки накрыли толстым брезентом, прожектор положили на него, потом завернули, как и брезент, после чего палубу обработали отбеливателем. В это время я уже вернулась на один из четырех «Зодиаков», которые отправились прочесать окрестности. Прожекторы сияли с обоих бортов корабля, отбрасывая резкий лунный свет на полуночную воду, чем только усиливали ощущение шока и нереальности происходящего. Какая странная это была ночь — пять часов в лодке, громкий гул генератора за спиной, почти белая в ярком свете вода.

— Стоп! — раздался голос. — Назад, кажется, я что-то вижу.

Но это была ложная тревога. И теперь корабль ускользал от нас, свет почти рассеялся, видимость приближалась к нулевой.

Второй смене повезло больше. К девяти утра мы подняли еще шесть фрагментов аппарата. Каждый раз это происходило мучительно медленно: команда извещала Эми, оставшуюся на борту, она готовила ДУМ, которую затем доставлял на место другой «Зодиак». После — аккуратный подъем, герметизация и тщательная очистка палубы. К утру мы спасли семь частей, сфотографировали каждую со всех сторон, и Эми уже могла сделать предварительные выводы. На всех обломках имелись следы воздействия высокой температуры — внешние поверхности обуглились, пошли волдырями, расплавились. По мнению Эми, это не результат «внутренней поломки» — источник жара находился снаружи. И она, хотя и не советовала делать скоропалительных выводов, сама же признавала: возможно, «Сцинтилла» достигла истинного дна впадины и сгорела в подводной печи. Эми в возбуждении разглядывала фотографии измочаленных обломков, словно радовалась, что после такого испытания от устройства, которое они построили, все-таки осталось хоть что-то.

До сих пор мы находили только внешние фрагменты, за исключением лампочки. А хотели бы найти герметичные компоненты из внутренней камеры. Они проектировались так, чтобы пережить любую катастрофу; в теории они могли всплыть в любой момент, и каждый — с новыми сокровищами: данными о точной глубине, графиками давления и температуры, образцами воды и даже донных скал. Мы установили бы глубину кратера и что там живет. Но это уже казалось маловероятным. Прошел почти целый день с тех пор, как мы выловили прожектор, и капитан твердо заявил: что бы еще ни случилось, скоро он даст команду отплывать.

С момента находки я почти не сомкнула глаз — как и все остальные. Двери кают стояли нараспашку, люди забивались в уголки, чтобы час-другой подремать, и потом возвращались к поискам. Внутри витал запах горелого кофе, а на палубе — чистящих средств, соли и пота. Я заснула, положив голову Эми на плечо, и проснулась под ее улыбку. Было такое чувство, что линейное время снова сошло с рельс, что наш опыт расширяется и охватывает больше, чем казалось возможным. Свет зари, переливающийся из-за горизонта. Невероятный звездный простор. Восторженные комментарии Эми о фотографиях расплавленного стеклопластика и металла. Я посмотрела на Стефана, неподдельно счастливого, и поняла, что он думает о том же, о чем и я: где-то на одном из компонентов могут найтись признаки новой формы жизни, организма, который расскажет нам больше о том, как все началось.

Я не хотела уезжать, я хотела остаться здесь навсегда, искать, пока была надежда. Всего чуть больше пяти недель — а я уже забыла, как выглядит суша. Весь день мы не ели, постились, чтобы закатить последний пир вечером, перед гудком. Наконец мы приняли душ, смыв следы многих часов поиска, поели, выпили и вышли вместе на палубу под рев гудка и двигателей. Когда мы отчалили, я не могла отвести от кратера взгляд, уставившись на воду, вспененную нашим движением. И ждала, ждала, когда все-таки покажется тот самый, главный обломок.