К вознесению

Десять

Спустя три дня после погружения я так и не пришла в себя. Жар опустился чуть ниже тридцати девяти градусов, но меня все еще мутило, голова казалась пустой, наполненной воздухом, кожа чесалась. После еды тошнило. Я тщетно пыталась описать Андерсону, на что это похоже. Я была не в себе.

— Объясни, — не унимался он с усталостью в голосе.

— Я как обнаженная, — ответила я. — Будто с меня сняли несколько слоев.

— Сверхчувствительная кожа?

— Да. Вроде того. Я будто чувствую, как она движется. Она как живая.

— Я сказал бы, что это хорошо, — улыбнулся Андерсон.

— Нет. Живая отдельно от меня, другая. Каждая клетка гудит и вращается.

Антибиотики еще не подействовали в полную силу. Андерсон ожидал, что когнитивные симптомы — легкий делирий — сойдут на нет вместе с температурой. Я шла на поправку.

— Это не кессонка. Волноваться не о чем.

— Да, — ответила я, глядя перед собой, сидя на краю медицинской койки.

Феликс проводил меня обратно в каюту.

— На что только не пойдешь, чтобы не дежурить на кухне, — пробормотал он, качая головой. — Шучу, — прибавил он, странно глядя на меня.

Что-то не так; я сама не своя. Он помогает мне устроиться на койке, велит звать его, если что-то понадобится. Я ложусь, дверь закрывается, каюта погружается в темноту. Матрас и подушки формируют мое тело. Я чувствую это затылком, спиной, ягодицами и ногами. Меня переделывают в новом положении. Я хочу это увидеть, понаблюдать за процессом творения, но слишком темно, и я не могу разглядеть линию, отделяющую меня от всей комнаты. Не только кожа — каждая моя частичка ползает, кишит. Рой насекомых, спрессованных в приблизительное подобие человеческого тела. И у каждого насекомого своя цель, своя жизненная энергия — я их чувствую, чувствую их деятельность, — но в то же время они несут меня по волнам. Феликс помогает мне собраться, но частицы отваливаются с его прикосновениями, рассыпаются по коридору, а теперь вот распространяются по каюте. Я ускользаю, возвращаюсь, снова исчезаю. Рой насекомых возрождается, поддерживает во мне жизнь. Приблизительное подобие человека. Я благодарна им, и я — это они. Они несут меня по волнам.

Проснувшись, я чувствовала себя намного лучше, уже внятно и знакомо, хотя еще испытывала все то же странное чувство беспокойство и раскрытости, которое саботирует само себя. Телефон сообщил, что я проспала четырнадцать часов. Температура снизилась до тридцати восьми и пяти. Я разглядывала себя во фронтальной камере телефона, тыкая в лицо пальцами и растирая его. Встала в ванную, чувствуя себя гибкой и расслабленной. Физически другая, но не больная. Я наслаждалась первыми мгновениями восстановления, мимолетным неузнаванием себя, благодарностью к обычным вещам.

Я долго стояла под душем, потом переоделась в чистое. И вдруг резко проголодалась, меня потянуло в столовую — узнать, что я пропустила в последние дни. Я двинулась по коридору медленно — не столько из-за неуверенности, сколько из интереса ко всему вокруг: к панельной обшивке, ощущению ковра под подошвами. Я вдруг оживилась и, хотя в последние три дня практически не ела, была полна энергией, целеустремленностью. Мне не терпелось продолжать экспедицию.

На завтраке со мной заговорила Эми. Оказалось, у нее и остальных после погружения возникли такие же симптомы — тошнота, утрата равновесия, жар, легкий делирий. Она, как и я, переживала из-за кессонки — практически не помнила, как возносилась с глубины, — но недомогание прошло, и теперь она чувствовала себя хорошо. Остальные вроде бы тоже оправились, им не терпелось снова нырнуть. Эми сказала, что аппарат готовят уже к четвертому погружению — в этот раз глубже, ниже мезопелагиаля и в хадаль[6], если впадина действительно уходит так глубоко.

— Образцы уже есть? — спросила я с полным ртом твердой гранолы.

— Собраны, упакованы, надписаны, готовы к анализу.

— И на каком вы сейчас уровне?

— В данный момент — пять тысяч восемьсот метров. Как я уже сказала, сегодня планируем опуститься ниже.

Возможности для лабораторных исследований на «Индеворе» были ограничены, и по протоколу обращения с глубоководными материалами на корабле запрещалось изучать все, что найдено ниже фотической зоны. Когда аппараты и лини с зондами поднимались, все полагалось соскрести и поместить в карантин. Весь материал аккуратно упаковывался и хранился в холодильной камере. В каком-то смысле корабль и так находился в карантине: мы просыпались, ели и продолжали работу по ту сторону обширной морской границы.

Андерсон хотел осмотреть нас еще раз. Почти не оставалось сомнений, что причина — в воде, но он перестраховывался и требовал полный список того, что мы ели. Впрочем, прежде я получила записку от Стефана — он предлагал встретиться в аудитории. В последний раз я видела Стефана в воде.

Аудитория — вместительное помещение на средней палубе, с рядами стульев, проектором и пространством по бокам, где люди могли стоять. Войдя, я с разочарованием увидела, что там уже собрались Эми, Эрик и Урсула. Я думала, Стефан хочет поговорить наедине, сообщить что-то важное — может, поручить более ответственное задание или даже повысить меня. Он вошел и закрыл за собой дверь. Было странно видеть зал практически пустым. Мы стояли у двери, в тесном кружке.

— Времени мало, поэтому давайте быстро, — начал Стефан. — После погружения все мы слегли. — Он помолчал, оглядывая нас, проверяя реакцию. — Вы все опытные дайверы и знаете, что это не так уж необычно, причин может быть много. Думаю, сейчас важно не раздувать из мухи слона… И я не предлагаю вам врать, — вставил он раньше, чем мы отреагировали. — Не прошу делать ничего из того, что вас не устраивает. Просто, по-моему, незачем говорить об этом лишний раз. Не стоит гадать, что случилось, и уж точно не стоит гадать в присутствии других. Могу предположить, что в худшем случае они потребуют развернуть корабль.

— Нет, — машинально сказала я. — Уходить нельзя.

— Мы уже это видели, когда обсуждали, пересечь черту или нет, — напомнила Эми. — Люди боятся. Готовы вести себя иррационально.

— Согласен. Надо вести себя осторожнее. Скажем слишком много, скажем что-то не то — и случайно покончим со всем этим раньше времени.

— А что с Андерсоном? — подал голос Эрик.

Мы ждали ответа Стефана.