К вознесению

Четыре

В начале последнего года докторантуры я вылетела на карибское побережье Южной Америки. Научрук устроил меня подсобной рабочей на научно-экспедиционное судно, которое отправлялось на юго-восток через Атлантический океан. Точную цель экспедиции я не знала, но рвалась получить опыт работы на борту, а других вариантов не предвиделось. В ожидании новостей об отплытии корабля я провела три дня в старом городе, окруженном крепостными стенами. Рейс был рассчитан на один-два месяца. Я снова и снова бродила по городу, по спирали от старинного центра, разглядывала огромные неприступные двери, длинные тени, вычурные соборы, провонявшие прогнившим водопроводом. Подтверждение в конце концов пришло, когда я уже устала надеяться: «Индевор» отбывал на следующее утро из глубоководной гавани, что в двадцати километрах от крепостных стен.

Во время отправления небо было чистым, ветра не ощущалось, укрепления города быстро пропали из виду; после продолжительной демонстрации правил эвакуации, которую провели двое матросов из русского экипажа, меня проводили в каюту — низкую и длинную коробку с железными койками, установленными вдоль стен. Она располагалась всего в паре метров над ватерлинией, иллюминатор был наглухо задраен и закрашен. Я перебросилась парой слов с соседями — такими же молодыми учеными, — сложила вещи в отведенные мне выдвижные ящики, заперла, чтобы ничего не выпало, и направилась на кухню. Нам предстояло чередовать кухонное, постирочное и «мокрое» дежурства — то есть помогать с подготовкой к ежедневным погружениям, — и хотя условное расписание уже существовало, оно могло меняться в любой момент.

«Индевор» — пятипалубное судно длиной около шестидесяти метров, серовато-белого цвета, с открытой ярко-зеленой палубой. Коридоры — длинные и тесные, все внутренности — однообразные и запутанные: стены с рядами дверей, за которыми прячутся одинаковые каюты; лестницы и массивные белые стальные двери выводят на морской воздух.

Первые дни были длинными, скучными, сложными. Не только из-за работы, но и из-за привыкания к кораблю — к шатким полу и стенам, особенно коварным, когда разносишь еду и напитки. Перед каждым шагом надо было подумать, посмотреть под ноги, окинуть взглядом других пассажиров. Я постоянно сохраняла бдительность и скепсис, а это оказалось очень утомительным. К моменту вечерней уборки я совершенно выбивалась из сил и мечтала вернуться в каюту и отключиться. Свободного времени у меня не было. Вдобавок давило то, что я никого не знала, но при этом постоянно контактировала со множеством людей, когда разносила еду или убиралась. В первый день на кухне мне помогал Феликс, один из соседей по каюте, — на десять сантиметров ниже меня, в неизменной красной кепке, — но в остальном у меня не случалось разговоров длиннее пары фраз.

На четвертый день я наконец смогла поработать на палубе с ныряльщиками: проверяла акваланги, карты памяти, костюмы, в нескольких спусках отмечала время погружения и возвращения. Хотя я была рада вернуться на свежий воздух, меня раздражала необходимость готовиться к погружению, которое предстояло совершать не мне. Я сидела на корточках, пока на меня рушилась волна, соленая вода саднила горло. На горизонте виднелись необитаемые атоллы. Но настоящий интерес, собственно цель погружений, представляли подводные рифы.

Дайверы погружались на восемнадцать — тридцать метров, до пределов возможного. Когда я встречала и проверяла состояние каждого всплывавшего аквалангиста, они кивали в ответ с остекленевшими взглядами. Лежа в костюмах на палубе, они выглядели безымянными, безличными, непохожими на людей. Вообще-то я ни разу не слышала, чтобы они говорили. Забавно думать, что я улыбалась этим людям в коридорах или подавала тарелки в столовой, и узнавание было односторонним. Даже глядя им в глаза, я не могла сопоставить их с лицами, которые видела на корабле; они оставались загадочными, будто выползли из воды и каждый вечер возвращались туда.

Мы провели пять долгих дней и ночей у рифа Сан-Андреас. Я отвечала за безопасное извлечение карт памяти и загрузку видео на сервер. Дайверы работали неустанно, уходили под воду в сумерках с налобными лампами и фонарями, спали пару часов и снова ныряли в не успевших просохнуть костюмах. На горизонте мелькали гигантские акулы; огромные китовые акулы медленно и скорбно кружили внизу. Лучшее из необработанного материала показывали после ужина на экране в кинозале, оставляли зацикленным на ночь, и без звука и сюжета видео поражало еще сильнее — сцены, сами по себе: внезапное просветление, когда густые мутные облака вдруг преображаются в прямое противостояние с животным.

— Еще никто ничего не планирует, — сказал он. — Мы пока просто собираем данные. Известно, что на морском дне есть то, что нам нужно, но если потенциальный ущерб признают слишком большим, то бурить мы не станем. Вот и все. Мы никакие не злодеи. Что хорошо на «Индеворе» — мы вместе работаем, вместе пьем. И в твоих интересах поделиться тем, что ты знаешь, а иначе как мы оценим риск? Как поймем, что совершаем ошибку? И если мы все-таки будем бурить, то как это сделать поаккуратнее?

Забирая у них тарелки, я задержалась чуть дольше, чем нужно. Мы, обслуживающий персонал, были невидимками, и у этого имелись преимущества. Выпуская через густые усы широкие австралийские гласные, Ник Фримен на меня даже не взглянул. Его — консультанта одной южноафриканской фирмы — у нас знали все. Он сидел рядом с девушкой ненамного старше меня; секунду назад, когда я собирала пустую посуду, она подняла на меня взгляд и одними губами произнесла «спасибо». У меня было смутное ощущение, что она палеонтолог, но я не помнила, откуда это знаю.

— Некоторые виды из тех записей на стене, — женщина говорила сухо и невозмутимо, — похожи на первые подвижные организмы. Первые нервные системы, возникшие пятьсот семьдесят миллионов лет назад. Когда мы придумаем для них названия, они все уже могут исчезнуть.

— Согласен, — кивнул Ник. — Было бы лучше их не обнаружить. Но мы уже здесь. Назад время не отмотать. Нельзя сделать вид, будто там не существует металлов, — продолжал он. — На морском дне залежей в шесть-восемь раз больше, чем на суше. На этом стоит зеленая энергетика. Ну брось, будь реалисткой.

— Реальность в том, — отрезала она, — что там, внизу, время другое, жизнь идет медленней. А уничтожить ее можно за секунды. Целая экосистема была — и нет ее; даже в идеальных условиях она будет восстанавливаться тысячелетиями.