Страница 11 из 136
Горные озера были так далеко и путь к ним был таким мучительным, что люди туда по большей части не заходили. На высоте тропинки, ведущие к кратерам, становились узкими и крутыми, и иногда приходилось спускаться при помощи веревок. Добиралась я туда вспотевшая, обгоревшая и запыхавшаяся, быстро разбивала лагерь — полотенце, воткнутый в землю зонтик, бутылка воды, рабочий комплект, — и забредала в изумрудно-зеленую воду. Собирала образцы с верхнего, среднего и нижнего уровней, складывала пробирки в охлажденные контейнеры, лежащие в рюкзаке. Позволяла себе ненадолго прилечь, обсыхая и набираясь сил перед долгим подъемом из кратера и последующей дорогой домой по горам.
На обратном пути я вдыхала серный запах гейзеров, наблюдала за белым паром, вьющимся к небу. Крестьяне запекали в них мясо, и туши пропитывались ароматом и ощущением обожженных скал. Деликатес для пассажиров круизных лайнеров, которые приплывали сюда на яхтах с островов побольше. Меня завораживали и тошнотворные запахи — гниения, плоти, — и сам вид обугленных шматов, когда их извлекали из расщелин. Я представляла себе, будто мясо было там всегда, горело под землей, а теперь его добывают и едят — своего рода ритуальное поедание божества. Мощные выбросы воды и пара напоминали о том, как появились эти острова: хаос лавы и огня, остывание, отвердение, рождение рельефа.
Однажды вечером я возвращалась в деревню, как тут распознала его — чувство, будто изменилось что-то неуловимое. Сначала я спутала его с собственным постоянным ощущением, что нахожусь не на своем месте; я испытывала некое отчуждение от окружающих — из-за незнания языка, непонимания контекста. Как обычно, я спустилась от озер около шести, чувствуя усталость, напряжение лодыжек, машинальные движения тела. Завидев гестхаус, я остановилась. Обычно закрытые к этому времени кафе работали; по улицам, как правило безлюдным, по двое и трое гуляли люди; из невидимых динамиков звучали голоса и музыка. Если я и увидела больше людей, чем всегда, если и ощутила сперва возбуждение и новые перспективы, то объяснила неправильно — удовлетворением после долгой и плодотворной работы, после приятного, даже волнующего спуска с гор. Думала, что изменилась не обстановка, а мое восприятие.
Но я все равно наслаждалась этим чувством, хотела его растянуть. Я устала и сильно проголодалась, так что решила перекусить веганским бургером в работавшей допоздна кафешке. Села за столик, сделала заказ. От моих заметок меня отвлек телевизор, висевший над барной стойкой. Показывали новости: трое человек стояли за трибуной, окруженные десятками микрофонов и камер. Я разглядела жирные буквы, бегущие внизу экрана: ООН, НАСА. Вздрогнув, я тут же потянулась за телефоном, но остановилась, вспомнив, что он разрядился, — впрочем, я его не заряжала нарочно. Если новость действительно важная, то скоро я и так узнаю.
Я быстро и жадно поела, выпила три бутылки пшеничного пива, потом вышла из кафе и прогулочным шагом направилась через центральную площадь к гестхаусу. И снова возникло ощущение новизны, уверенности, что не просто что-то изменилось, но что эта перемена выставлялась напоказ, проживалась вокруг меня. Я гадала, не приближается ли какой-нибудь местный праздник, и это первая, тихая стадия подготовки. Не было ни костюмов, ни лотков, да и на улицах, хотя и более оживленных, не собирались толпы. И все-таки я чувствовала, практически осязала, что происходит нечто новое. Остановившись, я попыталась понять, что же именно, но ничего не увидела. «Наслаждайся, — сказала я себе. — Так ли уж важно понимать смысл? Наслаждайся самим ощущением».
После теплого вечернего воздуха в полумраке прихожей гостевого дома встретила меня прохлада. Темные полки и шкафчики были сделаны из красного дерева с внутренних островов. В дверях я чуть не столкнулась с Изабеллой. Изабелла — темноволосая и миниатюрная, ненамного старше меня — улыбнулась, как обычно, и мы повторили свой дежурный диалог. Но в этот раз вместо того, чтобы пожелать мне
boa noite
[2], она стояла и улыбалась с каким-то ожиданием. Потом что-то сказала, но я не поняла. Я почувствовала бессилие из-за своего незнания языка — казалось, что я должна понимать эти слова, что они важны, но они все равно ничего для меня не значили. Я постаралась ответить теплой и извиняющейся улыбкой и в конце концов просто пожала плечами. А когда повернулась к лестнице темного дерева, Изабелла окликнула меня по имени с новой интонацией. Она опять улыбнулась, махнула в мою сторону, потом нарисовала пальцами в воздухе круг, показывая наверх. Я неопределенно кивнула и поднялась к себе.
Той ночью, когда мои веки уже отяжелели и я пошла затворить окна и откинуть одеяло на кровати, в памяти всплыла картинка с телеэкрана. Было в ней что-то странное. Не мельтешащие микрофоны или вспышки фотоаппаратов, а выражения на лицах ученых. Они улыбались. У старшего, стоявшего в центре, лицо раскраснелось, волосы растрепались. Видно, что обошлись без обычной трудоемкой подготовки к пресс-конференции. Царила атмосфера спонтанности и возбуждения — та же самая, которую ранее я заметила в деревне и в кафе, та же, с которой Изабелла встретила меня у лестницы, когда показывала на меня и на небо.
Все последние четыре дня я видела в море кашалотов. Появились туристы — узкие яхты с хребтами, образованными солнечными очками, телефонами и ярко-оранжевыми спасжилетами. Не смолкало жужжание дронов с камерами. Я возвращалась домой без сил, руки и ноги гудели после долгих крутых тропинок к озерам и обратно. Съедала большие миски пасты и запивала водой из кувшина со льдом и лаймом. По ночам в створках двухсот- и трехсотлетних зданий шептал ветер. У причала покачивались лодки. Раздавались всплески — возможно, опять из воды показался кашалот; без лунного света было не понять. В ночь перед рейсом я в последний раз осторожно прошла мимо скал, чтобы покачаться на черной, как нефть, воде, глядя вверх, на небесную необъятность.