К вознесению

Три

Микроскоп словно спонтанно порождал существ, создавал жизнь там, где ее до этого не было. Они напоминали крошечные округлые осколки стекла, и если бы не двигались каждый сам по себе, то я бы приняла их за отражения в линзе. Получив этот подарок на одиннадцатый день рождения, я все больше увлекалась микроскопией. Научилась лучше видеть, расширять мир, уменьшая его, и заглядывать в самые маленькие щелочки. Глубже и глубже зарываясь в микромиры, я обнаруживала невообразимые вместилища пространства и времени. Эти существа были сложными, целеустремленными и по-своему прекрасными — тугие клубочки ДНК, окруженные жгутиками, помогающими им толкаться сквозь воду. Я в изумлении вглядывалась в овальное ядро амебы. Бактерии обладали разумом и волей; могли чувствовать, реагировали на раздражители, ощущали и понимали время. При таком увеличении я могла видеть и клетки, составляющие мое собственное тело.

Обычно я ничего этого не видела. Лишь при внимательном и осознанном изучении я разглядела то, что всегда находилось у меня под носом. Чем я и занималась в школе и дома. То время запомнилось мне как великий период видимости, когда мир ворвался в поле моего зрения. Оказалось, что воздух полнится жизнью — как и океаны, и реки. В ложке морской воды или в щепотке земли находятся миллиарды живых существ. Мы слепы к этому из необходимости, потому что иначе не смогли бы сдвинуться с места. Оно вокруг нас, между нами, на нашей поверхности и внутри. Покрывает наши тела, и мы высвобождаем целые потоки жизни, когда выдыхаем или говорим. Оно в каждой клетке кожи, в ресницах, что трепещут во сне. Оно адаптировалось ко всем аспектам нашего поведения; если животных затемнить, а микроорганизмы высветить, то в этих ярких перифериях можно увидеть наши призраки. Моими любимыми разновидностями были те, которые долго лежали в спячке и потом оживали, — как коловратки, найденные под ледяным покровом после двадцати четырех тысяч безжизненных лет. Способные выдержать практически любую стихию, они словно стирали грань между жизнью и смертью, опровергали понятие прямого, линейного времени, намекая на что-то скорее циклическое, повторяющееся.

Все школьные годы я изо всех сил старалась оставаться безликой, чему не помогал мой необычный рост. Каждое мое решение служило общей цели — быть менее заметной. Становясь все выше и выше, дома я научилась менять осанку так, чтобы казаться ниже. Мой рост был вызывающим, слишком громким, оскорблением моему отцу. Кто дал мне право так расти, занимать столь непропорционально много места в доме?

В подростковом возрасте рост наконец остановился, я перестала бросаться в глаза среди сверстников. После уроков я ходила в несколько клубов и оказалась среди других ребят с похожими интересами к лабораторным и полевым исследованиям. А уехав из дома в университет, с головой окунулась в учебу — и добилась успеха. Впервые в жизни я чувствовала себя непринужденно и уверенно в том, чем занималась. Хотя родители и сестра жили всего в паре километров, виделась я с ними редко. Наши отношения изменились, нам было друг с другом неловко, мы не знали, как сесть, когда встречались в ресторане. Даже Хелена смотрела на меня с любопытством, интересом, замечая резкие перемены.

При первой же возможности я выбрала специализацию «морские исследования». Я уже начала учить немецкий для защиты магистерской диссертации в Бремене. Результатом защиты стала шестинедельная работа на расстоянии трети Атлантического океана от Нидерландов — я собирала фитопланктон в горных озерах на Азорских островах. Подземная температура, удаленность и сравнительно чистый воздух из-за небольшого количества транспортных средств делали озера многообещающим местом для поиска необычных видов водорослей.

Я выходила каждое утро спозаранку, чтобы забраться повыше еще до восхода солнца. Я плавала и ныряла, собирая образцы, которые хранила в холодильнике в своей комнате в гостевом доме. Сначала это было рутиной, но еще до конца первой недели я поняла, что наслаждаюсь: чистый воздух, необычная геология, необходимость основывать все планы и передвижения на климате. Я скучала по этому времени в одиночестве, на природе, вдали от неосознанного, но непрерывного массового контакта в городе. Мне было двадцать три, я работала одна, мой португальский ограничивался простейшим лексиконом и дежурными фразами. Я жила у молодой семьи на большой вилле восемнадцатого века, в двадцати минутах езды от главного порта. Мне готовили завтрак и ужин; поначалу это смущало, я жестами объясняла, что могу сама о себе позаботиться, но под конец приняла и даже полюбила свое положение пассивного и по большей части молчаливого ребенка-переростка.

По вечерам перед сном я плавала в бухточке у гестхауса, ныряла и резвилась в белом тягучем прибое, наблюдала, как каждый вечер с убыванием луны звезды становятся ярче, забывалась и забывала все вокруг — небо, море, — дрейфовала, кувыркалась, погружалась в прохладную воду, а потом выходила, запыхавшись, на твердый песок и в задумчивости сидела на длинных плоских камнях. Представляла себе такую жизнь — в контакте с миром, как я это видела. Мечтала строить карьеру: я буду развивать свои исследования, я не буду стоять на месте, буду решительней и преданней делу, чем любой мой однокурсник. Это стало целью и приоритетом моей жизни — важнее семьи, отношений, важнее любых других видов знаний или достижений. Я буду трудиться на износ, находя счастье в работе.

Машин было мало, пустые дороги вились, будто игрушечные, петляли под дикими углами в крутых подъемах из деревень в горы. На уровне моря давила жара, ее облегчал только прохладный ветер, проникающий через искусственные коридоры. Я вспоминала отца и старый Роттердам, о котором он рассказывал: широкие улицы, проложенные на месте уничтоженного средневекового города, ветер, что теперь не попадает в центр, упираясь в огромные офисные высотки из стали и стекла. Корабли

VOC

ходили в Индийский океан старым маршрутом, двигаясь сперва на запад, подхваченные ветрами от Кабо-Верде и Азорских островов, а потом, следуя за течениями, — на юг и поворачивая на восток у мыса Доброй Надежды. Те же ветра сейчас неслись надо мной, разбиваясь о плоские белые здания и швыряя прибой на валуны.