Белый асфальт

Глава 28

На изломе

Уже на следующий день Сизов был объявлен в розыск. Соответствующая информация была направлена в краевое следственное управление, а оттуда разлетелась по всей России. Несмотря на всю эту шумиху, Стерхова понимала, что Сизов скрывается где-то рядом.

Смерть Петруниной лишила Анну покоя с того самого момента, как она увидела тело, распростертое на бетонном полу подвала. Перед глазами снова и снова вставало застывшее в испуге лицо мертвой женщины, и Анна не могла отогнать от себя мысль, что виновата в этом она.

Ее мучили вопросы: что она упустила? Где просчиталась? Мысленно Стерхова возвращалась на несколько дней назад, перебирая каждое слово, что сказала Петруниной.

«Зачем я вызывала ее в отдел? Зачем напугала? Если бы не этот допрос, она была бы жива.»

От этих мыслей сжималось сердце, внутри все клокотало, как будто в грудной клетке билась маленькая железная птичка.

Анна сидела за столом, уткнувшись в разложенные бумаги, но перед глазами всплывала кровавая картина – неподвижное тело санитарки и темная лужа, которая расползалась по полу.

– Черт возьми… – Стерхова сжала виски пальцами и вспомнила слова Ромашова:

«Если каждую смерть вешать на себя – долго не протянуть.»

У Анны так не получалось. Каждый раз, когда погибал человек, с которым она хоть раз пересекалась по делу, – это был ее груз, ее кровавая рана.

Глядя на Астафьева, сидевшего за соседним столом, Стерхова чувствовала себя провинившейся школьницей и ничего с собой не могла поделать.

– Послушайте Иван. Я про тот список жильцов из домовых книг, что вы принесли. Почему фамилия Егоровой подчеркнута?

– Где? – Астафьев поднялся и подошел ближе. Заглянув в листок, он вспомнил: – Ну, да! Забыл объяснить. Егорова – мать Крамова.

Чуть помолчав, Стерхова уточнила:

– Того самого или однофамильца?

– Мать сенатора Крамова. В доме она проживала одна и в январе восемьдесят девятого года скончалась. На всякий случай ее записал. Мало ли что.

– Но, ведь, Крамов в то время еще не уехал в Красноярск?

– Нет, не уехал. Но у него уже тогда был свой личный дом. Потом, когда уезжал, он, конечно, его продал. У нас об этом все знают. До сих пор говорят: «в Крамовском доме», «за Крамовским домом».

– И где он находится?

– Во дворе местного ОВД. Крамов знал, где ему строиться.

– Кому он теперь принадлежит?

– Отделу по делам несовершеннолетних. По этому направлению у нас в поселке – поле непаханое, много неблагополучных семей.

– Ага… – Она чуть подумала. – А что с домом матери?

– Там проживает сестра Крамова. Одна. Муж умер. Дети разъехались.

– Вы сказали, что до восемьдесят девятого года Егорова проживала одна, – уточнила Стерхова.

– Ну, да. Так и есть. Дочь с мужем приехали потом, после ее смерти.

Астафьев вернулся на место и продолжил свою работу.

– Теперь поняла. – Анна засунула список в папку, но через минуту снова достала его. – Помнится, мы с вами говорили, что надо проверить всех, кто есть в этом списке.

Иван оторвался от работы и поднял голову.

– Я и проверил. Корчинского вы сами забраковали, им Добродеев занимался. Я разузнал про Васильевых. Многодетная семья – девять детей. Отец работал на руднике. Мать домохозяйка. Дочь и сейчас живет в этом доме. Муж, шестеро детей.

– К этим вопросов нет. – Заметила Стерхова.

– Топорковы – местная интеллигенция. Мать и незамужняя дочь. Обе работали в школе. Живут в доме до сих пор. Матери – восемьдесят, дочери – шестьдесят.

– Понятно. Их трудно в чем-то заподозрить.

– А я о чем говорю? – Астафьев поставил подпись и отложил документ. – Сдается мне, споткнемся мы на деле Зориной. С убийством москвичей и Лаврентьевой – здесь все ясно. С Петруниной тоже. Но дело Зориной – конкретный висяк.

– Дождемся возвращения Добродеева. С его приездом все прояснится.

Телефон на столе зазвонил так резко, что Анна вздрогнула. Она протянула руку, сняла трубку:

– Стерхова.

На другом конце раздался голос полковника Савельева:

– Немедленно возвращайся в Москву. Твои полномочия по делу прекращаются. Немедленно! – повторил он с нажимом.

– Товарищ полковник, – заговорила она, подавив удивление. – Я нащупала концы и знаю, кто убил москвичей. Более того, вплотную подобралась к архивному делу – убийству Лаврентьевой.

– Стерхова, – перебил ее Савельев, и в его голосе прозвучала злая усталость. – Добродеев убит. Ты меня не поняла?

У Анны на мгновенье перехватило дыхание. Сжимавшие трубку пальцы побелели от напряжения.

– Как?.. Где?.. – только и смогла выдавить она, не веря услышанному.

– В Красноярске, – коротко ответил Савельев. – В подъезде дома, когда он вышел от Лаврентьевой.

Стерхова вскочила, потом тяжело опустилась на стул.

– Он пошел туда по моему приказу… При нем что-нибудь нашли?

– Ничего. Старуха, у которой он был, сказала, что отдала ему письма. Знаешь, о чем идет речь?

Стерхова сжала губы. Внутри нее нарастало отчаяние, и она боролась с ним, как могла.

– Это моя вина… – вырвалось у нее.

– Не говори глупостей! – рявкнул Савельев. – Это твоя работа, и ты ее выполняешь! А теперь ты прекращаешь это дело и сегодня же уезжаешь из Северска. Завтра – из Красноярска в Москву.

– Я не могу, – глухо сказала Анна. – Завтра вечером у меня встреча с читателями в библиотеке.

– Что? – протянул подполковник. – Ты в своем уме?

– И потом… я должна узнать, кто убил Добродеева.

– Их не найдут! – отрезал Савельев. – Большего тебе не скажу.

Прикрыв глаза, она почувствовала, как холодеют пальцы.

– Юрий Алексеевич… – начала Стерхова, но Савельев знал, что она скажет, и перебил:

– Анна Сергеевна, не будь дурой! Неужели еще не поняла, что это дело тебе не по зубам? Немедленно уезжай из Северска. Тебя могут физически устранить!

– Я подумаю, – с трудом проговорила она, чувствуя, как спазм перехватывает горло.

– Долго не думай. – холодно проронил Савельев.

Стерхова продолжала сидеть с трубкой в руках. В голове пульсировала кровь: Добродеев мертв… Эти слова отдавались болью внутри нее. Еще недавно спорили, обсуждали детали дела. Его замечания, тонкие насмешки, добрый взгляд. И вдруг – Добродеева больше нет.

– Нет… – сказала она вслух.

– Что?.. – спросил Астафьев и застыл в ожидании.