Теорема

Глава 31. Своим чередом

Мы ехали в Берте неизвестно куда.

Это, кстати, был наш новый любимый формат досуга: сесть в драндулет и поехать «

куда Берта повезёт

».

Маршрут определяла обычно магнитола — под бодрое что-то Тим гнал по трассе, под лиричное сворачивал на просёлки, а под совсем уж драматичное однажды чуть не уехал в соседнюю область.

Берта рулила нашей личной жизнью железной рукой, и мы, как два разумных человека, давно перестали сопротивляться.

— Куда едем? — спросила я, закинув ноги на торпеду (Берта не возражала, кажется, я ей нравилась больше, чем Тим, и это льстило).

— Понятия не имею, — честно ответил Тим. — Спроси у Берты. Я тут просто за рулём, ты же помнишь.

— Берта, — обратилась я к магнитоле. — Будь добра, вырази свою волю.

Берта поразмыслила и выдала что-то разухабистое, под что хотелось пуститься в пляс или, на худой конец, ограбить заправку.

— Понятно, — сказал Тим. — Едем грабить заправку.

— Я в деле. Только сначала пообедаем. Грабёж на голодный желудок — дурной тон.

И вот в этот прекрасный, ничем не обременённый момент — солнце, трасса, разухабистая Берта, ноги на торпеде — мой телефон звякнул.

Я лениво глянула на экран. И подскочила так, что чуть не пробила головой крышу драндулета.

—

Тормози

, — сказала я.

— Что?

— Тормози, Вяземский, кому говорю! Результаты гранта! Письмо! Официальное!

Тим вильнул к обочине так резко, что Берта обиженно взвизгнула тормозами, а магнитола от возмущения сменила разухабистое на что-то тревожное. Мы оба уставились на экран моего телефона, едва не стукнувшись лбами.

Я открыла письмо. Пробежала глазами. Перечитала. Ещё раз перечитала, потому что с первого раза мозг отказывался обрабатывать.

— Ну? — Тим, кажется, не дышал. — Не томи, рыжая, я сейчас умру прямо в Берте, а ей потом отмывать.

—

Нам дали грант

, — сказала я.

Тишина.

А потом он заорал — на весь салон, на всю обочину, на всю трассу — и сгрёб меня в охапку так, что я едва не задохнулась, и магнитола, словно подслушав, грянула что-то триумфальное, фанфарное, абсолютно неуместное и оттого идеальное.

— Стоп, — сказала я, выпутываясь. — Стоп-стоп-стоп. Тут есть

нюанс

.

— Какой ещё нюанс? После «нам дали грант» нюансов не бывает.

— Бывает. — Я ткнула в экран. — Тут написано «нам». Обоим. Тебя

не вычеркнули

.

Тим моргнул.

— В смысле — не вычеркнули?

— В прямом. — Я перечитала вслух, на всякий случай: — «Грант присуждается авторскому коллективу в составе меня и Т. Вяземского». Вяземского, Тим. Тебя. Того самого, который встал на защите и при всех орал, что он балласт, обёртка, жулик и вообще его надо гнать поганой метлой. Тебя комиссия выслушала, покивала, удалилась на совещание — и оставила в проекте как ни в чём не бывало.

До Тима начало доходить. На лице медленно проступала смесь облегчения, недоумения и какой-то совсем уж детской растерянности.

— Но я же… я же специально… я же всё на себя взял, чтобы тебе…

— А им плевать, — нежно сказала я. — Ты

Вяземский

. Понимаешь? Ты можешь встать посреди зала, признаться в подтасовке, поджечь кафедру и сплясать на обломках — и комиссия всё равно впишет тебя в грант, потому что фамилия Вяземский в списке лауреатов смотрится солиднее, чем какая-то рыжая стипендиатка-одиночка. Система, котик. Она сильнее твоего благородного порыва. Ты пытался самоликвидироваться — а тебя

не дали

. Не положено.

Тим открыл рот. Закрыл. И вдруг расхохотался — запрокинув голову, от души, так что Берта закачалась.

— То есть, — выдавил он сквозь смех, — я устроил

публичное самосожжение

, чтобы доказать, что я не пользуюсь привилегиями, — а привилегии всё равно сработали и спасли меня

против моей воли

?!

— Ровно так, — подтвердила я. — Вселенная иронична, Вяземский. Ты хотел заплатить — а тебе не дали сдачи.

— Это унизительно.

— Это

очень

унизительно, — согласилась я с удовольствием. — Самый благородный поступок твоей жизни, а толку — ноль. Тебя простили автоматически, по праву рождения. Я бы на твоём месте оскорбилась.

— Я и оскорблён!

—

Вот и страдай.

— Я похлопала его по плечу. — Зато заметь: меня это, против всякой логики, совершенно

не злит

.

И это была чистая правда — что удивило меня саму.

Полгода назад я бы рвала и метала. Я бы возмущалась несправедливостью, тем, что система опять подыграла мажору, тем, что моё имя стоит в списке вторым, после его громкой фамилии. Я бы увидела в этом очередное доказательство, что мир устроен подло и не для таких, как я.

А сейчас — нет. Сейчас я смотрела на этого хохочущего, перепачканного, искренне возмущённого тем, что его не дали наказать, человека — и чувствовала только тёплое, пузырящееся, абсолютно ненаучное

счастье

.

Потому что грант был наш. По-настоящему наш.

И не потому, что он Вяземский, а потому, что мы его, чёрт возьми, заслужили — вдвоём, своей работой, своими бессонными ночами, своим футболом и своей ярмаркой.

А его фамилия в списке… ну что фамилия. Пусть будет. Я теперь эту фамилию, кажется, тоже немножко люблю. Вместе с её владельцем.

— Знаешь, — сказала я, — а ведь это надо

отметить

.

— Грабёж заправки отменяется?

— Грабёж заправки переносится. — Я повернулась к нему, и что-то в моём тоне заставило его перестать смеяться. — У меня есть идея получше. Гораздо менее законопослушная.

Тим приподнял бровь. В глазах заплясали знакомые черти.

— Рыжая, — сказал он медленно. — Мы посреди трассы. В Берте. Днём.

— И что? — Я уже перебиралась к нему, насколько это позволяла геометрия драндулета, которая, прямо скажем, не была рассчитана на подобные манёвры. — Ты же сам говорил — что было на выезде, остаётся на выезде. А мы, считай, на выезде.

— Это была отговорка труса, который боялся признать, что влип.

— Знаю. Поэтому теперь используем её в мирных целях. — Я оказалась почти у него на коленях, и Берта, надо отдать ей должное, отреагировала единственно правильным образом: магнитола сменила тревожное на что-то медленное, тягучее и до неприличия располагающее. — Видишь? Берта одобряет. А Берта, как мы знаем, дама с принципами. Плохого не посоветует.

— С Бертой

не поспоришь