Теорема

— Рыжая. — Он шагнул ко мне, перепачканный маслом, ошеломлённый, и в глазах у него стояло что-то такое, отчего у меня окончательно подкосились коленки. — Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?

— Прекрасно понимаю. Я всегда понимаю, что говорю, это моя проблема. — Я набрала воздуха и прыгнула — впервые в жизни без страховки, без брони, без запасного выхода. — Я

люблю

тебя, Тим Вяземский. Со всей твоей подтасованной жеребьёвкой, дурацким драндулетом, стратегическим запахом и невыносимым обаянием. Люблю. Вот. Сказала. И теперь, если ты сейчас сострируешь что-нибудь типа «не считается»…

Договорить он мне

не дал

.

Потому что преодолел оставшееся между нами расстояние одним шагом, взял моё лицо в ладони — перепачканные, тёплые, как у пианиста, чтоб его, — и поцеловал меня так, что все мои заготовленные речи, все теоремы, все запасные выходы разом перестали существовать.

И это, доложу я вам как учёный, со всей ответственностью, —

считалось

.

Ещё как считалось.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, оба запыхавшиеся, я обнаружила, что вцепилась в его рубашку, что он держит меня так, будто боится, что я передумаю и сбегу, и что у меня на щеке теперь тоже полоса машинного масла — на память.

— Я тоже тебя

люблю

, — сказал он хрипло, прижимаясь лбом к моему лбу. — Давно. С той самой булочки. Просто был слишком большим идиотом, чтобы это признать. Прости меня, рыжая. За жребий. За всё.

— Прощаю, — сказала я. — Но с условием.

— Любым.

— Больше никаких подтасовок. Никаких звонков нужным людям. Никаких «решу вопрос по щелчку». Если ты чего-то хочешь — ты просишь. Словами. Как человек. Понял?

— Понял. — Он улыбнулся — той самой настоящей улыбкой, без глянца, от которой у меня всё таяло. — Вера.

— Что?

— Можно тебя поцеловать? — Глаза у него смеялись. — Словами прошу. Как человек.

— Можно, — милостиво разрешила я. — В порядке исключения. И учти, Вяземский, я веду статистику. Так что не подведи.

Он

не подвёл

.

А Берта, своенравная развалюха с принципами, выбрала именно этот момент, чтобы внезапно ожить — магнитола грянула что-то до неприличия романтичное, на весь двор, без всякого нашего участия.

— Это не я, — пробормотал Тим мне в губы. — Это Берта. У неё праздничное настроение.

— Я знаю, — сказала я. — Передай ей, что

у меня тоже.