Теорема

Он, кажется, впервые за весь спектакль не нашёлся, что сказать, — потому что человек, прилюдно топящий сам себя, чтобы вытащить другого, ломает любой ехидный сценарий. На такое нечем крыть.

Подлость рассчитана на то, что все защищаются. А я не защищался. Я топил себя с особым усердием, и крыть тут было решительно нечем.

— Видите ли, профессор, — сказал я уже тише, и говорил теперь, пожалуй, больше для себя и для одного конкретного рыжего человека в зале, чем для комиссии, — мы тут полгода доказывали одну теорему. О том, что в долгой игре выигрывает не тот, кто схитрил, а тот, кто

остался

и заплатил по счетам. Я однажды схитрил. Дёрнул за ниточку, получил желаемое по щелчку — и проиграл всё, что имело значение. Так вот: я могу либо и дальше хитрить — прятаться за отца, за фамилию, за красивые слова. Либо остаться и заплатить. По-настоящему. Сам.

Я развёл руками.

— И я выбираю

заплатить

. Считайте это последним экспериментом в рамках нашего исследования. Полевая проверка теоремы на живом материале. На мне. И теорема, по моему скромному мнению, безоговорочно

доказана

.

Я не смотрел на рыжую, когда это говорил. Не мог. Потому что если бы посмотрел — сорвался бы, наговорил бы ещё и красивых слов в придачу, а красивых слов с неё было довольно, ей теперь нужны были не

слова

.

Так что я просто сел.

В зале творилось что-то невообразимое — шёпот, движение, кто-то из комиссии лихорадочно совещался,

Воронов сидел с лицом человека, у которого десерт оказался отравленным. Отец смотрел на меня с непонятным, новым, тёплым выражением. А рыжая…

А на рыжую я так и

не решился

взглянуть.

Я сделал что мог. Я сказал правду, отдал ей всё, что должен был, и заплатил собственной шкурой — публично, при отце, при всех, так, что отмыться уже не выйдет.

Доказал ли я этим теорему?

Не знаю. Это уже было не мне решать.

Теорему теперь доказывала

она

. Своим выбором. Поверит ли — или, как умеет, ударит первой и уйдёт с прямой спиной.

Я сделал свой ход. Честный. Невыгодный. Без единого звонка.

Мяч был на её стороне.

И, господи, как же страшно — впервые в жизни — не знать заранее, чем кончится игра.

***

Отца я нашёл — точнее, он нашёл меня — в коридоре, когда всё уже кончилось и зал начал расходиться, гудя, как растревоженный улей.

Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на меня с тем новым, изучающим выражением, к которому я ещё не привык.

— Ну, — сказал он. — Эффектно. Половине попечительского совета только что поплохело. Старый Гжимайло, по-моему, до сих пор не верит, что Вяземский может вот так — сам, при всех, об стол.

— Прости, — сказал я. — Фамилию я сегодня, мягко говоря, не украсил.

— Не украсил, — согласился отец. И помолчал. — Знаешь, что забавно? Я ехал сюда злиться. Готовил тебе прекрасную лекцию о том, как ты позоришь семью своими выходками. — Он качнул головой. — А посмотрел — и понял, что впервые за двадцать лет тебе не плевать. По-настоящему. На что-то, кроме собственного удобства.

Он шагнул ближе. Положил руку мне на плечо — жест, которого я не помнил с детства.

— Доверие, значит, — проговорил он, и в уголке его рта дёрнулось что-то почти забытое, тёплое. — Делом. — Он хмыкнул. — Между нами, сын: идея так себе для бизнеса, но для жизни — на удивление недурна. Эта твоя рыжая… она хоть понимает, что ты сейчас при всех об неё расшибся?

— Понятия не имею, — честно сказал я. — Может, и не простит.

— Может, и не простит, — кивнул отец. И, уже отворачиваясь, бросил через плечо то, чего я от него точно не ждал: — Но если такая не простит — тогда уж точно не за что было и стараться. Дай знать, чем кончится. Мне,

представь себе

, интересно.

И ушёл — оставив меня в гулком коридоре с непривычным, тёплым, незнакомым ощущением, что я, кажется, впервые в жизни сделал что-то, чем мой отец почти гордится.

Жаль только, что человек, ради которого всё это затевалось, об этом ещё ничего не знал.

И поверит ли — зависело уже не от меня.