Теорема

Глава 28. Доказательство

Тим

Знаете, что я понял, наблюдая за рыжей на этой защите?

Что я, в общем-то, всегда был прав насчёт неё. Просто не до конца понимал

масштаб

.

Она была

великолепна

.

Не в смысле «хорошо выступила» — таких слов для того, что она вытворяла на сцене, было мало.

Эта стипендиатка в обычных кроссовках с рыжими кудрями, которую весь курс ещё полгода назад списывал в категорию «забавная выскочка из «Д», стояла перед комиссией, перед попечителями, перед всей этой золочёной публикой — и методично, с хирургической точностью, разносила любой скепсис в труху.

Отвечала на вопросы быстрее, чем их успевали договорить. Доказывала. Сверкала.

Королева

, не меньше. Я сидел сбоку, делал свою часть и почти физически боролся с желанием встать и заорать на весь зал, что вот эта вот огненная, невозможная женщина — самая умная и самая настоящая из всех, кого я знал.

Не заорал. Дисциплина.

Я заметил, как изменился отец.

Это, надо сказать, было зрелище почти такое же редкое, как Вера, теряющая дар речи.

Мой отец — Вяземский-старший, человек, которого я за двадцать с лишним лет ни разу не видел по-настоящему удивлённым, — слушал.

Сначала со своей дежурной светской миной, той самой, что я унаследовал и отточил до блеска. А потом, когда я заговорил про честность, про цену, про то, что нельзя удержать полученное обманом, — он подался вперёд.

Нахмурился. Посмотрел на меня так, будто впервые за всю мою жизнь увидел в своём идеальном наследнике что-то, кроме идеального наследника.

Я постарался об этом не думать. Потом. Сейчас была рыжая.

А потом наступил он — момент, ради которого, как я теперь понимаю, гадкий старик и приплёлся на эту защиту.

Воронов.

Я знал, что он предпримет что-нибудь.

Я не знал только, что у него хватит мелочности дождаться самого пика, самой высокой точки её триумфа, — и обрушить его прицельно, с наслаждением, на глазах у всех.

«Жеребьёвка была подтасована». «Семейные возможности». «Союз, построенный на обмане».

Он растягивал каждое слово, смакуя, и смотрел при этом не на меня — на неё. Хотел увидеть, как сломается рыжая. Как погаснет.

И я увидел, как она всё-таки на секунду погасла. Как краска залила её лицо. Как рухнул её триумф — мой триумф, который она вытащила своим горбом, а я, болван, осквернил ещё до его начала.

Вот в эту секунду я и встал.

Потому что больше тянуть было нельзя, да и незачем. Марк был прав: словами тут не поможешь. Только

делом

. Только тем, что мне будет дорого стоить.

— Отец, — сказал я.

И — да, я понимаю, как это прозвучало. Со стороны — будто наследничек, прижатый к стенке, первым делом зовёт папу разруливать.

Я успел заметить, как дёрнулось лицо рыжей, как мелькнуло на нём горькое «ну конечно». Она решила, что я

прячусь

за фамилию.

На самом деле всё было ровно

наоборот

.

Потому что отец — и это, пожалуй, удивило меня самого больше всего — уже

поднимался

.

Медленно, грузно, с потемневшим лицом.

Его, Вяземского-старшего, по-настоящему задело, что какой-то облезлый профессор посмел публично, при попечителях, ткнуть в его сына.

У нас, что бы там ни говорили про золочёные семьи, с этим строго: своих не трогают. И отец готов был встать и осадить Воронова одним из тех своих веских, негромких слов, после которых люди вспоминают, чьими деньгами они дышат.

И вот этого я как раз и

не мог допустить

.

— Отец, — повторил я, мягче, глядя ему прямо в глаза. — Я сам.

Не знаю, что он прочитал в моём лице. Но — медленно, очень медленно — опустился обратно. И впервые за всю мою жизнь посмотрел на меня не как на наследника, которого надо прикрыть, а как на взрослого человека, которому надо дать сделать своё.

Я повернулся к залу.

К комиссии.

К Воронову, который уже растерял часть своего злорадства, потому что сценарий шёл не туда.

К рыжей, которая смотрела на меня огромными, ничего не понимающими глазами.

— Профессор Воронов прав, — сказал я громко, чтобы слышал каждый в этой аудитории. — Жеребьёвка была подтасована.

По залу прошёл вздох.

— Только в одном он ошибается, — продолжил я, не дав шёпоту разрастись. — В том, кто это сделал и кто об этом знал. Так что давайте я расскажу, как было на самом деле. Раз уж мы тут все так печёмся о честности.

Я набрал воздуха.

— Жребий подтасовал

я

. Один. Лично. Я воспользовался фамилией, связями, одним звонком нужному человеку — всем тем, чем привык пользоваться всю жизнь, не задумываясь, — чтобы устроить себе в пару Веру. Потому что мне так захотелось. Потому что я привык получать что хочу по щелчку. Это было подло, эгоистично и нечестно. И это целиком, полностью, без остатка —

моя вина

.

Я повернулся туда, где сидела она. Заставил себя посмотреть прямо в эти ошеломлённые глаза.

— Вера

не знала

. Ни о чём. Ни тогда, ни потом — она узнала об этом последней, от посторонних людей, и, поверьте, реагировала примерно так, как реагировала бы любая из вас, узнав, что её обвели вокруг пальца. — Я снова повернулся к залу. — Так что если кто-то и заслуживает, чтобы его вышвырнули с этой защиты за нечестную игру, — это я. Не она. Её участие во всей этой истории безупречно. Чисто. Заработано до последней цифры.

В зале стояла такая тишина, что было слышно, как поскрипывает кресло Воронова.

— И вот ещё что, — сказал я, и это была самая трудная часть, потому что тут уже надо было резать по живому, по собственному эго, отрывать с мясом. — Раз уж мы говорим начистоту. Эта работа — не наша. Она

её

. Я в этом проекте был

балластом

, господа. Красивой обёрткой. Я подносил кофе, я фотографировал, я очаровывал торговок на ярмарке — да, неплохо, не спорю. Но теорему — настоящую, сложную, ту, которой вы только что аплодировали, — доказала

она

. От первой до последней строчки. Своим умом, которому я, при всём своём хвалёном везении, не годен и в подмётки.

Я посмотрел на Воронова.

— Так что грант, профессор, если он вообще кому-то полагается, полагается

ей

. Одной. Полностью. Уберите из этой работы меня — она не станет хуже ни на грамм. Уберите её — и не останется ничего. Вот вам и вся арифметика.

Воронов открыл рот. Закрыл.