Теорема

Глава 3. Котик

Если профессор Воронов был моим врагом по необходимости — врагом, которого я не выбирала и предпочла бы обойти стороной, — то с Тимом всё обстояло куда сложнее.

Тим был врагом по велению

сердца

. Моего. Которое почему-то начинало биться чаще каждый раз, когда этот невыносимый человек оказывался в радиусе слышимости.

От раздражения, разумеется.

Исключительно

от раздражения. От чего же ещё.

Познакомились мы с ним пару недель назад, при обстоятельствах, которые он почему-то до сих пор вспоминал с содроганием, а я — с глубоким, тёплым удовлетворением.

В двух словах: меня привела в их компанию Арина, я застала самоуверенного блондина в процессе раздачи всем присутствующим своего обаяния — щедро, как благотворитель раздаёт милостыню, — и в первые же тридцать секунд отобрала у него и булочку, и шутку, и, судя по выражению лица, остатки самоуважения.

С тех пор он называл меня «

рыжей угрозой

». Я его — «

котиком

». Он краснел. Я цвела.

Это, как вы понимаете, была любовь. В смысле — война. Постоянно путаю эти слова.

— О, кого я вижу, — раздался знакомый бархатный голос, стоило мне зайти в общую гостиную, где наша разношёрстная компания обычно зависала между парами. — Рыжая угроза собственной персоной. Я уж испугался, день пройдёт впустую — без твоих оскорблений мне как-то пресно живётся.

Тим возлежал на диване в позе римского патриция — раскинувшись, закинув ногу на ногу, с видом человека, которому принадлежит не только этот диван, но и всё вокруг, включая воздух.

Светлые волосы небрежно падали на лоб — именно так небрежно, как падают волосы, на небрежность которых потрачено немало усилий.

Рубашка расстёгнута ровно на одну пуговицу больше, чем нужно.

Улыбка — та самая, фирменная, от которой, по слухам, половина кампуса теряла способность к связной речи.

На меня эта улыбка действовала примерно как реклама дорогого парфюма: вижу, что красиво, понимаю, что дорого, покупать не собираюсь.

— Тимочка, — пропела я, плюхаясь в кресло напротив и закидывая ноги на подлокотник с той же барственной наглостью, что и он. — А я смотрю, ты опять занят любимым делом.

Лежишь и существуешь.

Не переутомись, солнце. Это ведь так изматывает — быть украшением интерьера.

— Это не лень, — оскорбился он, прижимая руку к сердцу. — Это стратегический отдых. Я, между прочим, коплю силы.

— Для чего? Для следующего приёма пищи?

— Для тебя, рыжая. — Он перекатился на бок, подпёр голову рукой и уставился на меня с этим своим невозможным, дразнящим прищуром. — Ты же выматываешь меня одним своим присутствием. Это, я тебе скажу, тяжёлый труд — постоянно придумывать, чем тебе ответить. Ты меня губишь. Я раньше был беззаботным красивым идиотом, а теперь приходится думать. Думать, Вера! В моём возрасте! Это вредно для лица.

— Не переживай, — утешила я. — За лицо можешь быть спокоен. Думать оно тебе не мешает по одной простой причине.

— Какой же?

—

Отсутствие процесса не оставляет следов.

Где-то сбоку фыркнула Арина. Марк — её вечно невозмутимый Марк — хмыкнул и пробормотал что-то вроде «снимаю шляпу». А Тим…

Тим

засмеялся

.

И вот это, между прочим, и было самое обидное. Самое выводящее из себя.

Потому что любой нормальный мажор на его месте надулся бы, обиделся, ушёл бы зализывать уязвлённое самолюбие.

А этот —

смеялся

. Искренне, заразительно, запрокинув голову, как будто я не оскорбила его только что, а сделала роскошный подарок.

Его невозможно было

задеть

. В этом и заключалась вся проблема.

Я кидала в него лучшими своими стрелами — острыми, отравленными, выверенными, — а он ловил их в воздухе, любовался ими и просил ещё.

Это сбивало с толку. Это бесило. Это — и вот в этом я не призналась бы даже под пытками — это было ужасно,

непозволительно

весело.

— Знаешь, что мне в тебе нравится, рыжая? — сказал он, отсмеявшись, и в голосе вдруг скользнуло что-то почти серьёзное. — Ты единственный человек в этом серпентарии, который разговаривает со мной

как с равным

. Не лебезит, не падает в обморок от моей неземной красоты, не ищет выгоды. Просто хамит от души. Это…

освежает

.

— Не обольщайся, — отрезала я, проигнорировав предательское тепло, разлившееся где-то под рёбрами. — Я хамлю всем одинаково. Ты

не особенный

. Ты просто чаще попадаешься.

— Вот! — Он ткнул в меня пальцем с торжеством. — Вот за это. За «ты не особенный». Ты хоть понимаешь, что мне это последний раз говорили в три года? И то, кажется, нянька, которую потом уволили.

— Какая трагедия. Хочешь, я напишу твоей няньке благодарственное письмо? Она единственная в твоей жизни занималась общественно полезным делом.

—

Выходи за меня.

Я поперхнулась.

— Что?

— Ничего, — невозмутимо ответил Тим, снова разваливаясь на диване с довольной кошачьей ухмылкой. — Проверял реакцию. У тебя, кстати, ушки покраснели. Любопытный симптом. Записываю в блокнотик.

— У меня всё рыжее, идиот. Включая уши. Это называется генетика.

— Угу, — сказал он, и улыбка его стала совсем уж невыносимой. — Генетика. Конечно.

Я открыла рот для достойного ответа — и не нашла его. Впервые за весь разговор. Просто не нашла, представляете? У меня, у которой ответ всегда наготове, как пожарный шланг, —

заклинило

.

И это было так непривычно, так возмутительно, что я сделала единственное, что могла: встала, подхватила сумку и величественно удалилась, бросив через плечо что-то про «некоторым надо учиться, а не штаны на диване протирать».

Слабовато. Я знаю. Не мой уровень. Но в тот момент это было лучшее, на что я оказалась способна, — и за одно это я уже его

ненавидела

.

Уже в коридоре, прислонившись к холодной стене и пытаясь унять некстати частящее сердце, я провела короткий, безжалостный сеанс самоанализа.

Факт первый: Тим —

бабник

. Это знал весь кампус. Список его побед, по слухам, не помещался ни на одной доске объявлений. Он порхал по жизни и по девушкам с одинаковой беззаботной лёгкостью человека, которому всё достаётся даром.

Факт второй: Тим —

пустышка

. Богатый, обаятельный, неглупый — но ни во что не вкладывающийся, ничего по-настоящему не желающий. Мотылёк. Красивый и бессмысленный.