Теорема

Глава 22. Сбой системы

Тим

Оставшись один в комнате, я обнаружил, что не знаю, куда себя деть.

Это, прямо скажем, было ново.

Обычно я знаю, куда себя деть, в любой ситуации — это, можно сказать, мой главный жизненный навык. Светский раут, драка, экзамен, постель — я везде на своём месте, расслаблен и неуязвим.

А тут — крошечная комната, скрипучий пол, ярмарочная луна в окне и звук льющейся за стенкой воды, от которого почему-то пересыхало во рту.

Я сел на единственную кровать. Встал. Подошёл к окну. Посмотрел на пустеющую ярмарку. Снова сел.

Чёрт.

Весь день я держал себя в руках — образцово, не подкопаешься.

Смотрел, как она носится по ярмарке, как разговаривает с дедами и торговками, как загорается, объясняя свою драгоценную теорему, как сдувает со лба рыжую прядь, которая упорно лезет ей в глаза.

Смотрел и фиксировал — спокойно, по-мужски, как и положено.

Хочу. Понятно. Возьму, когда сложится.

Вот только «спокойно» куда-то делось. Где-то между «доверие живёт там, где остаёшься» и этой треклятой одной комнатой на двоих моё фирменное хладнокровие дало течь.

И теперь я сидел, слушал шум воды за хлипкой дверью и старательно НЕ думал о том, что в трёх метрах от меня, под этой водой, стоит рыжая.

Без всего

.

Получалось примерно как у неё с «не считается». То есть никак.

Я попытался переключиться на что-нибудь бытовое, безопасное, заземляющее. Ужин. Точно.

Мы же не ели толком с обеда, а наука, как известно, требует калорий. Надо спросить, будет ли она ужинать, и сходить раздобыть чего-нибудь в этом сонном городке.

Прекрасный, нейтральный, абсолютно несексуальный план. Молодец, Вяземский. Думай про еду.

Я подошёл к двери душевой и постучал.

— Рыжая? Ты долго? Я тут подумал насчёт ужина — сходить чего-нибудь добыть? Ты будешь?

Тишина. Точнее, не тишина — вода. Шумит. Видимо, не слышит.

— Вера? — Я постучал снова, погромче. — Ужин. Будешь?

Опять без ответа. А потом вода как-то резко смолкла — оборвалась, будто кран дёрнули, — и я решил, что всё, домылась, сейчас выйдет, и неловко будет стоять под дверью, как охранник. Хотел отойти.

И тут из-за двери донёсся

звук

.

Тихий. Сдавленный. Совсем не тот, что издают, когда домываются и тянутся за полотенцем.

Я замер.

Мозг, обычно у меня шустрый, в этот момент позорно затормозил, отказываясь обрабатывать поступающую информацию.

А рука — рука оказалась сообразительнее. Я толкнул хлипкую, неплотно прикрытую дверь — машинально, не подумав, движимый каким-то совсем не джентльменским инстинктом, — решив, что она закончила и просто, не знаю, поскользнулась, или…

Дверь приоткрылась.

— Бля.

И все мои благоразумные планы про ужин осыпались в одну секунду.

Потому что рыжая стояла там — мокрая, раскрасневшаяся, с запрокинутой головой, выгнувшаяся, прижавшись лбом к кафелю, — и совершенно очевидно занималась тем, к чему ужин не имел ровно никакого отношения.

И в момент, когда дверь скрипнула, она как раз… в общем, она как раз была на

пике

. И тихий стон, который я услышал из-за двери, теперь имел совершенно недвусмысленное объяснение.

Она открыла глаза. Увидела меня.

И мы застыли — оба, — глядя друг на друга через клубы пара, в звенящей, оглушительной тишине, в которой было слышно только, как капает вода с её волос на кафель.

У меня

сорвало клемму

.

Окончательно, бесповоротно, со всем грохотом, на который было способно моё несчастное самообладание.

Все доводы, вся выдержка, вся годами выстроенная схема «спокойно, по-мужски, когда сложится» — всё разлетелось вдребезги.

Потому что одно дело —

хотеть

. Я хотел её давно, честно, по-мужски.

А другое — увидеть, как

она

хочет. Меня. Так, что не может дотерпеть. Так, что заперлась в душе, потому что не выдержала.

Это, доложу я вам, не оставляет мужчине ни единого шанса остаться благоразумным.

— Вяземский, — выдохнула она, и голос был хриплый, без обычной дерзости. — Ты вообще-то стучать…

— Стучал, — сказал я, делая шаг внутрь. — Ты не ответила.

— Я была… занята.

— Я заметил. — Ещё шаг. — Продолжай. Только теперь я

помогу

.

Я захлопнул дверь за спиной, и щелчок замка прозвучал как выстрел. Она всё ещё стояла ко мне спиной, но я видел, как дрожат её плечи.

Я подошёл вплотную, почти касаясь её, и почувствовал, как от её разгорячённого тела идёт жар, смешивающийся с влажностью от душа. Я не трогал её.

Просто стоял и дышал её запахом — мокрых волос, возбуждённой кожи и чего-то ещё, её личного, того самого, что сводило меня с ума все эти месяцы.

— Тим… — прошептала она, и это прозвучало как

капитуляция

.

— Я здесь, рыжая, — ответил я тихо, и только потом наклонился и провёл языком по её шее, от ключицы до мочки уха.

Она вздрогнула и откинула голову мне на плечо, открывая доступ. Мои руки наконец-то коснулись её — обхватили талию, потянули к себе, и она поддалась, как будто ждала этого.

Я чувствовал каждый её изгиб. Я провёл ладонью по её животу, и она всхлипнула.

Мои пальцы нашли твёрдые соски и защипнули. Не нежно. Жёстко, как она, наверное, и ожидала. Она ахнула, и её тело изогнулось дугой.

— Так лучше? — спросил я, поворачивая её ко мне лицом.

Её глаза были тёмными, расширенными, губы полуоткрыты. Она выглядела так, будто только что проснулась после долгого сна и увидела свой самый запретный сон.

— Заткнись и делай, — выдохнула она, и это было всё, что мне нужно.

Я схватил её за волосы, у самого основания, и откинул её голову назад, чтобы снова поцеловать.

На этот раз это был не тот поцелуй, что в коридоре. Это была война. Языки, зубы, губы.

Мы кусались, дышали друг в друга, и я чувствовал, как она тянется ко мне всем своим существом.

Я опустился на колени.

Она застыла, не понимая. А я просто взял её бёдра и прижал её губы к своим. Она вскрикнула, когда мой язык нашёл её клитор — горячий, набухший от её собственных ласк.

Я дразнил его, то медленно, то быстро, то круговыми движениями, то прямыми, и она начала двигаться в такт, упираясь руками в стену, чтобы не упасть.

Я видел, как дрожат её ноги, как её живот сокращается от приближающегося оргазма, и это было лучшее зрелище на свете.

— Тим… блядь… Тим… — стонала она, и я чувствовал, как она близко.

Я ввёл один палец внутрь, затем второй, и нашёл ту самую точку.