Теорема

— Я могу на полу, — сказал Тим. Без обычной ухмылки. — Если ты…

— Не говори глупостей, — отрезала я. — Ты не поместишься на этом полу. Ты длинный.

— Заметила.

— Я учёный. Я фиксирую габариты.

Он усмехнулся — но как-то нервно. И я вдруг поняла, что несгибаемый, самоуверенный Тим Вяземский, человек, для которого женщины — открытая книга, прочитанная дважды, —

нервничает

.

Сейчас. Со мной. В этой крошечной комнате с одной кроватью.

И это открытие сделало со мной что-то странное.

Где-то внизу живота завязался тугой, горячий узел.

Я смотрела на него — взъерошенного, нервного, настоящего, без единой маски, в свете ярмарочной луны — и чувствовала, как по телу медленно, неотвратимо разливается то, чему я весь день, всю неделю, всю эту чёртову вылазку отказывалась давать имя.

Возбуждение

.

Густое, тяжёлое, не желающее слушать никаких доводов рассудка. Кожа горела. Дышать вдруг стало трудно. И каждая клеточка меня, кажется, разом вспомнила тот сон — со всеми его постыдными, детальными подробностями.

Это было невыносимо. Стоять в полуметре от него, в этой крошечной комнате с одной кроватью, и сгорать заживо от желания, которое я не имела права чувствовать.

— Я в душ, — выпалила я, хватая полотенце и почти отшатываясь. — Дорога пыльная. Жарко. Я быстро.

— Конечно, — сказал Тим, и голос у него тоже был какой-то сдавленный. — Иди.

Я заперлась в крошечной, тесной душевой за хлипкой, неплотно прикрывающейся дверцей, включила воду — прохладную, насколько вообще была способна выдать местная провинциальная сантехника, — и встала под струю, надеясь, что вода смоет это наваждение.

Не смыла.

Стало только

хуже

.

Потому что под тёплыми струями (прохладной хватило ровно на минуту) тело, оставшись без присмотра рассудка, разошлось окончательно.

Узел внизу живота затягивался всё туже, требовательнее, и я с ужасом поняла, что просто так это не пройдёт. Что я могу простоять тут хоть час, но не остыну, пока за хлипкой дверью, в полуметре, дышит он.

Оставался один способ сбросить это наваждение. Унять. Избавиться. Привести себя в порядок, чтобы выйти и снова стать собой — холодной, дерзкой, владеющей собой Верой.

Я прикрыла глаза и позволила руке скользнуть вниз.

Пальцы встретили горячую, уже влажную плоть, и я вздрогнула.

Это было предательством. Полным, абсолютным предательством моего тела, моего разума, всего, во что я верила. Я пыталась думать о теоремах, о графиках, о холодной логике, но вместо этого в голове всплывал его голос, его взгляд, его руки, которые так и не коснулись меня в той раздевалке.

Мой воображаемый Тим был гораздо смелее. Он не спрашивал. Он брал.

Его губы прижимались к моему уху, шепчя те самые слова, которые я так отчаянно хотела услышать и так боялась допустить. «Рыжая... Моя рыжая...»

Пальцы начали круговые движения, медленные, сначала почти невинные, но тело знало, чего оно хотело. Оно знало уже давно.

Узел в животе затягивался, превращаясь в тугой, жаркий ком, который требовал выхода. Я прислонилась лбом к холодной кафельной стенке, другой рукой вцепившись в кран, чтобы не упасть.

Образы в голове становились отчётливее: его руки, сжимающие мои бёдра, его язык, исследующий каждый сантиметр моей кожи, его вес, прижимающий меня к кровати в этой самой комнате.

Я ускорила движение, прижимаясь ладонью сильнее, находя тот самый ритм, который заставлял меня задыхаться.

Я думала о том, как он смотрел на меня сегодня, когда я смеялась, когда я спорила с ним, когда я объясняла правила игры дурачковым рыбакам.

Он смотрел не как на научного партнёра. Он смотрел как мужчина. И я, наконец, это увидела. Признала. И это признание было последней каплей.

…и в какой-то момент, выгнувся, потеряв над собой контроль, я задела локтем рычаг — вода с шипением оборвалась, душевая погрузилась в тишину.

Но я была уже слишком далеко, слишком захвачена, чтобы остановиться, — и не остановилась.

Волна поднялась откуда-то из глубин, огромная, неотвратимая.

Я укусила губу, чтобы не закричать, но из горла всё сорвался тихий, сдавленный стон.

Спина выгнулась дугой, ноги подкосились, и я бы рухнула, если бы не стена.

Мир исчез в ослепительной вспышке, в сужении всего вселенной до одной-единственной точки, где пульсировало чистое, незамутненное удовольствие.

Я стояла, тяжело дыша, опираясь о стену, и вода стекала по моему телу, смывая следы не только ярмарочной пыли, но и моего самообмана.

Я отходила от своего оргазма, погружённая в мысли, — и тут дверь скрипнула, а откуда-то сбоку раздалось:

— Бля...