Теорема

Она закричала, и её тело согнулось, когда волна оргазма захлестнула её. Я продолжал ласкать её языком, пока она не оттолкнула меня, перегревшись.

Я встал и, быстро сняв джинсы, выпустил свой готовый пульсирующий член наружу. Она посмотрела на него, и её губы приоткрылись.

— Презерватива нет, — сказал я, и это было единственное, что могло меня остановить.

— Я на таблетках, — ответила она, и это было самое сексуальное, что я когда-либо слышал.

Мир сузился до её глаз. В них не было страха, не было сомнений — только вызов.

Глухой, низкий, от которого у меня встал дыбом не только член, но и волосы на затылке.

Я не ответил словами. Я ответил действием.

Я развернул её к стене так резко, что она ахнула, уперевшись ладонями в холодный кафель. Моя рука легла ей на поясницу, а другой я задрал ей ногу, согнув в колене, прижимая её бедро к своему.

Эта поза открывала её мне полностью, без остатка. Она была уязвима. И абсолютно

сильна

.

— Ты уверена? — спросил я, и мой голос был чужим — хриплым, напряжённым.

Я давал ей последний шанс. Последний глупый, бессмысленный шанс остановить этот пожар.

Она не обернулась. Просто прогнула спину, подавая бедро ещё выше, и ответила так тихо, что я едва расслышал:

— Если не войдёшь сейчас, Вяземский, я убью. Теоретически. Практически.

Это было всё.

Я направил себя к её входу.

Мой член был твёрдым как камень, пульсирующим, натянутым до предела.

Я провёл головкой по её влажным, горячим губам, и она вздрогнула всем телом, издав тихий, сдавленный стон. Я дразнил сам себя, но больше не выдержал.

Я медленно, но неумолимо начал входить в неё.

Господи. Она была узкой. Плотно обхватывающей, горячей, как раскалённая печь.

Я чувствовал, как её мышцы сопротивляются, а затем уступают, впуская меня внутрь.

Я входил медленно, сантиметр за сантиметром, давая ей время привыкнуть к моему размеру, и это было пыткой и блаженством одновременно.

Я чувствовал каждое сокращение её стенок, каждое её дыхание.

— Блядь… — выдохнула она, когда я вошёл в неё до конца. — Ты… большой.

— Ты сама попросила, рыжая, — прорычал я ей в ухо, обнимая её за талию и прижимая к себе.

И я начал двигаться.

Сначала медленно, полностью выходя из неё, а затем снова вдалбливаясь в неё до упора.

Каждый толчок был глубоким, точным, заставляющим её вскрикивать. Я чувствовал, как её ноги начинают дрожать, как она теряет опору.

Я ускорялся. Толчки становились жёстче, быстрее. Я вонзался в неё, снова и снова, и она отвечала мне, двигаясь навстречу, выгибая спину, принимая меня всей собой.

— Так… так… — стонала она, и это была уже не мольба, а требование. — Сильнее, Тим, прошу, сильнее!

Я сжал её соски, и она закричала. Это был звук чистого, незамутнённого удовольствия.

Я тянул её за волосы, откидывая её голову назад, чтобы поцеловать её шею, её ключицы, её плечи.

Я покрывал её укусами, оставляя красные метки на её бледной коже, и она просила ещё.

— Ты моя, рыжая, — выдохнул я, когда чувствовал, что близко, что контроль ускользает. — Скажи, что ты моя.

Она не ответила сразу. Она молчала, пока я не остановился, вонзившись в неё на всю длину и замерев, ожидая ответа.

— Я твоя, блядь! — закричала она наконец, и это стало последней каплей.

Всё. Конец. Для нас обоих.

Стенки её лона начали сжимать мой член, её глаза закатились, а тело затрясло.

Бля.

Я кончал с глухим рыком, который, казалось, мог снести стены этой проклятой душевой.

Я вонзился в неё на всю длину и держал её так, пока спазмы не прекратились, пока не выпустил в неё всё, до последней капли.

Мы стояли, тяжело дыша, опираясь о стену, и я чувствовал, как её тело всё ещё дрожит под моими руками.

Я не хотел выходить из неё. Я хотел остаться так навсегда — слитыми воедино, мокрыми, тяжело дышащими и совершенно обессиленными.

Но потом я поцеловал её в плечо, осторожно вытащил её из душевой, положил на узкую кровать и лёг рядом.

Мы молча лежали поперёк кровати, и я смотрел в потолок с трещиной, похожей на реку на старой карте, и пытался привести в порядок мысли, которые упорно отказывались приводиться.

Рыжая уснула почти сразу — вымоталась, ярмарка, дорога, всё это.

Свернулась калачиком, уткнувшись мне куда-то под рёбра, дышала ровно, тихо,

доверчиво

. Прядь рыжих волос лезла ей в нос, она во сне морщилась и сдувала её — и снова лезла.

Я осторожно убрал прядь сам. Она не проснулась.

И вот тут, в темноте провинциальной гостиницы, под её ровное дыхание, я наконец позволил себе подумать.

Факт первый, который я обязан был зафиксировать как человек, привыкший смотреть правде в глаза: это был

лучший

секс в моей жизни.

Не «один из».

Лучший

.

И поверьте, мне есть с чем сравнивать — список, как любезно напомнила бы рыжая, на одной доске объявлений не умещается. Но всё, что было до, вдруг показалось каким-то…

пресным

. Механическим. Вежливым обменом услугами с заранее известным результатом.

А это — это было не вежливо и не механически. Это было как

пожар

. Как будто два человека, которые полгода швырялись друг в друга словами, наконец нашли, на что эти слова заменить.

Я не понимал, в чём дело.

То есть — она красивая, да. Темпераментная, да. Умная — а это, неожиданно для меня самого, оказалось чертовски заводящим, кто бы знал.

Но красивых, темпераментных и даже умных в моей жизни хватало. А такого —

не было

.

Такого, чтобы после хотелось не сбежать, проверив очередную галочку, а наоборот —

остаться

.

Лежать вот так, с рыжей под рёбрами, смотреть в треснутый потолок и тупо, по-идиотски не хотеть, чтобы это заканчивалось.

Это был

сбой системы

.

Моя система работала безотказно годами: захотел — добился — остыл — пошёл дальше. Чёткий, проверенный, удобный алгоритм. А сейчас на этапе «остыл» система выдавала

ошибку

. Не остывал. Хоть тресни.

«Это просто очень хороший секс, — сказал я себе твёрдо, в лучших традициях одной знакомой рыжей. — Бывает. Редко, но бывает. Химия, совместимость, накопленное напряжение — всё сошлось. Физиология. Ничего сверхъестественного».

Звучало убедительно. Почти как у неё.

И, как у неё, я сам себе не очень-то верил — но додумывать эту мысль

до конца