Теорема

— Заехал в аптеку по дороге, — пожал он плечами, глядя строго вперёд, как будто речь шла о чём-то совершенно несущественном. — Прикинул, в каком ты будешь состоянии после вчерашнего «манифеста». Не первый раз вижу человека после трёх бутылок. Симптоматика предсказуемая. Пей давай, не благодари, а то ещё, чего доброго, скажешь что-нибудь человеческое, и нам обоим будет неловко.

Я молча взяла воду и таблетки.

И, пока запивала горькую пилюлю, поймала себя на том, что ящик неудобных мыслей про Тима Вяземского уже не просто скрипит — он трещит по швам и грозит вывалить всё содержимое мне под ноги.

Потому что вот это вот — заехать в аптеку, угадать состояние, молча сунуть воду и таблетку и тут же отшутиться, чтобы не дать поблагодарить, — это было не пустое. Это было… заботливо.

А заботливых пустышек

не бывает

. Это, к моему глубочайшему неудобству, противоречило законам физики.

—

Спасибо

, — сказала я тихо. Назло ему. Чтобы стало неловко.

Стало. Он на секунду сбился, бросил на меня быстрый, удивлённый взгляд — будто не ожидал, — и тут же спрятался за привычное:

— Видишь, я же говорил. Скажешь человеческое — и сразу неловко. Больше так не делай, рыжая, ты меня пугаешь.

Магнитола, словно почувствовав момент, внезапно сменила бодрую песню на что-то медленное и до неприличия лиричное.

Мы оба покосились на неё.

— Это не я, — быстро сказал Тим. — Это Берта. У неё романтическое настроение. Не обращай внимания.

— Я и не обращаю.

— Вот и славно.

Мы помолчали. За окном кампус сменился городом, город — пригородом, пригород — широкой трассой, убегающей куда-то вдаль, к нетронутой наукой провинции, где нас ждали ничего не подозревающие испытуемые, готовые (ещё не зная об этом) сыграть в наши игры на доверие.

Таблетка постепенно делала своё доброе дело. Голова перестала раскалываться надвое и теперь просто ныла — терпимо, фоном.

Вода смыла со рта строительный песок. Я даже смогла открыть оба глаза одновременно, не испытывая желания немедленно умереть.

И, разомлев от этого хрупкого облегчения, под лиричную песню взбунтовавшейся Берты, глядя на убегающую дорогу, я задала вопрос, который, наверное, лучше было бы оставить при себе:

— Тим. А почему всё-таки Берта? Ну правда. Ты можешь ездить на чём угодно. Зачем тебе эта развалюха?

Он молчал какое-то время. Достаточно долго, чтобы я успела пожалеть, что спросила. А потом сказал — не глядя на меня, ровно, без обычного балагурства:

— Она была первой вещью, которую я купил

сам

. На свои. Не папины. Подрабатывал летом, никому не сказал — было бы смешно, наследник на подработке, — накопил и купил эту рухлядь у одного деда. Все ржали. Папа предлагал «нормальную машину», только намекни. А я… — Он пожал плечом. — А мне эта была

дороже

. Потому что только она по-настоящему моя. Понимаешь? Не подаренная. Не свалившаяся с неба по праву рождения. Заработанная. Единственная

честная

вещь во всей моей насквозь нечестной, золочёной жизни.

Я смотрела на него и молчала.

Потому что — вот теперь — ящик неудобных мыслей окончательно не выдержал. Сорвался с петель, распахнулся и вывалил мне под ноги одну простую, оглушительную мысль, которую я гнала от себя с самой первой главы нашего знакомства:

Я ошиблась в нём.

Целиком. С самого начала. Тим Вяземский не был пустым золотым мальчиком.

Тим Вяземский был человеком, который из всего своего бескрайнего богатства по-настоящему ценил единственную вещь — ту, что добыл

сам

.

В точности как я ценила свой ум, добытый горбом. Мы оба, оказывается, верили только в то, что

заработано

. Только в честное.

И это было так… близко. Так понятно. Так опасно похоже на меня саму, что у меня перехватило дыхание — и на сей раз не от похмелья.

— Чего молчишь? — Он наконец покосился на меня, и в глазах мелькнула тень настороженности — будто он сам испугался, что сказал слишком много. — Только не говори ничего человеческого. Мы это уже проходили. Я не выдержу два раза за утро.

— Не скажу, — пообещала я. И, чтобы спасти нас обоих, добавила: — Я просто думаю, что у твоей Берты ужасный музыкальный вкус. Вот это вот сейчас — это что вообще? Под это только страдать и плакать.

— Не оскорбляй Берту, — строго сказал Тим, и напряжение спало, и мы снова были на знакомой, безопасной территории. — У неё тонкая душа. В отличие от некоторых рыжих.

— У машин нет души.

— У этой есть. И ещё характер, принципы и склонность к мелодрамам. Практически женщина.

— То есть ты возишь меня в женщине.

— Я вожу тебя в Берте. И попрошу без двусмысленностей, рыжая, тут приличная машина.

Я засмеялась — впервые за это утро — и тут же схватилась за голову, потому что смеяться с похмелья больно. Но даже сквозь боль я чувствовала, как что-то неуловимо изменилось.

Как будто мы с этим невыносимым, заботливым, нечестно пахнущим человеком и его душевной развалюхой только что проехали не несколько километров трассы, а что-то гораздо большее.

Какую-то невидимую границу.

После которой возврата уже

не будет

.

Но об этом я тогда, по счастью, не догадывалась.

Я просто ехала.

В драндулете с принципами.

Рядом с человеком, в котором ошиблась. Навстречу науке, испытуемым и — хотя об этом не знал ещё никто из нас — одной общей ночи, которую ни он, ни я

не планировали

.

Берта, кажется, знала. Берта мудро играла что-то лиричное.

Я попросила её заткнуться.

Она, разумеется, не послушалась.