Теорема

Глава 14. Драндулет

Я открыла дверь и приготовилась к худшему.

Худшее стояло на пороге, сияя, как начищенный пятак, в идеально сидящих джинсах и лёгкой куртке, благоухая (специально, как мы помним) и излучая такое количество утренней бодрости, что у меня заныл и без того раскалывающийся висок.

— Доброе утро, рыжая! — провозгласил Тим, и я поморщилась: зачем так громко? Кто разрешил так

громко

? — Готова покорять большой мир?.. О-о-о. — Он осёкся, оглядел меня внимательнее, и ухмылка сменилась чем-то подозрительно похожим на сочувствие. — А вот это уже интересно. Кто-то, я смотрю, вчера хорошо провёл время.

— Не понимаю, о чём ты, — сказала я максимально холодно. Получилось сипло.

— Конечно не понимаешь. — Он окинул взглядом мои тёмные круги под глазами, бледность цвета офисной бумаги и общее выражение лица «не трогайте меня, я хрупкая». — Просто у тебя на лбу написано «

вино было плохой идеей

» крупным шрифтом. И капслоком. Кстати, о капслоке. — Глаза его коварно блеснули. — Хотел уточнить насчёт моих рук. Они, как ты ночью изволила заметить, «как у пианиста». Это комплимент или ты просто переживаешь за их профессиональную пригодность?

Вот оно. Началось.

— Я была пьяна, — отчеканила я, гордо вскинув подбородок (голова отозвалась болью, но достоинство дороже). — Пьяные люди несут чушь. Это медицинский факт. То сообщение

не имеет силы

. Считай его несуществующим.

— Поздно, — мечтательно сказал Тим. — Я его уже распечатал. И заламинировал. Повешу над рабочим столом. «Руки как у пианиста» — мотивирует, знаешь ли.

— Я тебя ненавижу.

— И это ты тоже писала. В предыдущей версии манифеста. Так что не оригинально. Идём, пианист ждёт. В смысле — машина. В смысле — я. Поехали, рыжая, нас ждут великие дела и нетронутая наукой провинция.

Я заперла дверь, проглотила гордость пополам с тошнотой и поплелась за ним, мечтая только об одном: чтобы дорога была короткой, тёмной и абсолютно беззвучной.

Наивная.

Потому что у тротуара меня ждал сюрприз.

Видите ли, я готовилась. Морально. Всю дорогу до двери я представляла, на чём приедет Тим Вяземский, наследник старых денег, мальчик с фамилией, которой назван корпус университета.

Я уже заготовила десяток едких комментариев про мажорские понты, про спорткар стоимостью с мою будущую квартиру, про то, как неприлично сверкать богатством перед нищей напарницей. Я была во всеоружии.

И всё это великолепие оказалось не нужно.

Потому что у тротуара стоял…

драндулет

.

Нет, правда. Развалюха.

Древняя, ретро, неопределённого возраста и породы машина непонятного изначального цвета (теперь — цвета «много пожившего»), с одной слегка вмятой дверью, потёртыми сиденьями и общим выражением «я многое повидала и ничему уже не удивляюсь».

Она выглядела так, будто её собрали из запчастей трёх других машин, причём в темноте и на ощупь.

Я остановилась. Заморгала. Перевела взгляд с машины на Тима и обратно.

— Это что? — спросила я.

— Это

Берта

, — представил Тим с такой нежностью, будто знакомил меня с любимой бабушкой. — Прошу любить и жаловать. Старушка с характером, но сердце золотое. Точнее, мотор. Мотор у неё золотой. Ну, был когда-то. Сейчас он скорее… бронзовый. С патиной.

— Ты… — Я не находила слов, и это при моём-то словарном запасе. — Ты приехал за мной на ЭТОМ? У тебя же… ты же… Вяземский! У тебя должен быть

спорткар

! С откидным верхом! И с лошадиными силами, которых хватит на табун!

— А, ты про ту бездушную железку в гараже? — пренебрежительно отмахнулся Тим. — Есть такая. Стоит, пылится, скучает. Я на ней пару раз в год выезжаю, когда надо произвести впечатление на людей, чьё впечатление мне безразлично. А Берту я

люблю

. — Он любовно похлопал развалюху по крыше, отчего где-то внутри что-то жалобно звякнуло. — На Берте я езжу

для себя

.

И вот тут — впервые за это тошнотворное утро — что-то во мне царапнуло.

Потому что это не вязалось. Совсем не вязалось с образом пустого золотого мальчика, который я так старательно лепила.

Мажор должен сверкать спорткаром. Мажор должен пускать пыль в глаза.

А этот — держит сверкающую железку для тех, кто ему безразличен, а сам ездит на любимой развалюхе «для себя».

Я затолкала эту мысль в свой и без того переполненный ящик неудобных мыслей про Тима Вяземского. Ящик протестующе скрипнул.

— Садись, — Тим распахнул передо мной дверцу с галантностью швейцара пятизвёздочного отеля. — Только аккуратно. И ещё: дверь со стороны пассажира открывается

только снаружи

. Изнутри — никак. Так что когда приедем, не дёргай ручку как ненормальная, а жди, пока я открою. Или перелезай. Берта — она такая. С принципами.

— Машина с принципами, — пробормотала я, осторожно загружая своё хрупкое похмельное тело в салон. — Прекрасно. Под стать хозяину. Тоже вся из себя, а толку чуть.

— Я всё слышу.

— Я и не шептала.

Едва я устроилась на потёртом, но неожиданно удобном сиденье, как Тим сел за руль, повернул ключ — Берта закашлялась, чихнула, обиженно затряслась и наконец завелась, — и тут случилось страшное.

Заиграла музыка.

Сама. Громко. Из колонок грянуло что-то невыносимо бодрое, жизнерадостное и ритмичное — то есть ровно то, что человек с моим похмельем переносит примерно как пытку электричеством.

Я взвыла и схватилась за голову.

— Выключи! Выключи это немедленно!

— Не могу, — развёл руками Тим, и в голосе его звучало искреннее сожаление пополам со сдерживаемым смехом. — Это магнитола. Она

живёт своей жизнью

. Включается, когда хочет, играет, что хочет, и выключается исключительно по собственному желанию. Мы с ней давно договорились не вмешиваться в дела друг друга. Это её машина, рыжая, я тут просто за рулём.

— Я сейчас умру, — простонала я, сползая по сиденью. — Прямо здесь. И это будет на твоей совести. Напишут в некрологе: «убита жизнерадостной магнитолой и собственной глупостью».

— Не драматизируй. — Он порылся одной рукой в бардачке, не отрываясь от дороги, и сунул мне что-то. — Держи.

Я скосила глаз. Бутылка воды. Холодная. И — я не поверила своим глазам — упаковка таблеток от головной боли.

— Ты… — Я уставилась на него. — Откуда?