Теорема

Глава 12. Маска

За следующую неделю я узнала о Тиме Вяземском больше, чем за всё предыдущее знакомство. И почти ничего из этого не укладывалось в мою стройную, любовно выстроенную теорию.

Мы встречались каждый день. Библиотека, дальнее крыло, наш стол у окна — он как-то незаметно стал «

нашим

», и я даже не помню, в какой момент перестала это оспаривать.

Мы зарывались в материал, спорили до хрипоты, чертили схемы, отбирали друг у друга карандаш (он повадился его воровать, я повадилась отвоёвывать — у нас сложился целый ритуал, нелепый и отчего-то приятный), и постепенно из двух одиночек, привыкших тащить всё в одиночку, складывалось что-то странное.

Команда

.

Меня это пугало больше, чем я готова была признать.

Потому что — вот в чём загвоздка — работать с ним было

хорошо

.

Не «терпимо». Не «сносно, если стиснуть зубы».

А по-настоящему хорошо, так, как мне не работалось ни с кем и никогда.

Костя был умным, надёжным, обстоятельным — но с Костей я

вела

. Тащила. Объясняла.

А с Тимом — я не вела. Мы шли

наравне

. И это было непривычно до головокружения.

Он схватывал мои мысли на полуслове — иногда раньше, чем я заканчивала их формулировать.

Он спорил со мной не из упрямства, а потому что видел слабые места в моих рассуждениях — и, что бесило больше всего, часто видел их

раньше

меня.

Он подбрасывал идеи с такой лёгкостью, будто они ему ничего не стоили, — и, кажется, действительно не стоили.

Вот это «

не стоили

» и не давало мне покоя.

Потому что я-то знала цену каждой своей мысли. За каждой стояли бессонные ночи, библиотечная пыль, кофе вёдрами, упрямство загнанного зверя. Я добывала свой ум потом и кровью, выгрызала его у мира, который не желал мне ничего давать даром.

А он… он просто был умным. Между делом. Не напрягаясь. Как дышат.

Это было чудовищно несправедливо. И почему-то — я не сразу это поняла — немного грустно.

— Слушай, — сказала я как-то, не выдержав. Мы засиделись до вечера, библиотека пустела, за окном синели сумерки. — Можно личный вопрос?

— Мне нравится, к чему всё идёт, — оживился Тим, отрываясь от схемы. — Личные вопросы — это почти интимность. Спрашивай, рыжая, я весь твой. Открытая книга. Местами даже с картинками.

— Почему ты

валяешь дурака

?

Он моргнул.

— В смысле?

— В прямом. — Я развернулась к нему. — Ты

умный

, Вяземский. Не «неглупый для мажора». По-настоящему умный. Я редко это про кого говорю, можешь возгордиться, момент исторический. Так вот, ты схватываешь всё на лету, выдаёшь идеи, до которых другие неделями доходят. А ведёшь себя так, будто у тебя в голове опилки и одна-единственная извилина, и та от фуражки. Зачем? Зачем притворяться

глупее

, чем ты есть?

И вот тут случилось интересное.

Всего на секунду — на одну крошечную, ускользающую секунду — с его лица сползла привычная

маска

. Ухмылка, лёгкость, этот вечный спектакль «беззаботный красавчик». И под ней мелькнуло что-то совсем другое. Что-то усталое.

Настоящее

.

— А смысл? — сказал он тихо, и голос был не его — без обычного бархата, без игры. — Понимаешь, рыжая, когда тебе всё даётся легко, ты быстро понимаешь одну штуку. Никому не нужно, чтобы ты был

умным

. Нужно, чтобы ты был

удобным

. Весёлым. Не напрягал. Папе нужен наследник для красивой картинки, девушкам — обаятельный кошелёк, приятелям — тот, кто оплатит счёт и расскажет анекдот. А что у тебя там в голове — никого не волнует. Так зачем стараться? Зачем выкладывать настоящее, если за него всё равно никто не скажет спасибо? Проще дать людям то, что они хотят. Картинку. Так… спокойнее.

Я смотрела на него и не знала, что сказать.

Потому что это было — неожиданно. Глубоко. И до боли знакомо. Только наизнанку.

Я всю жизнь боялась, что меня ценят только за ум, за пользу, за то, что я могу дать. А он всю жизнь жил с тем, что его ум вообще никому не нужен, — нужна была обёртка. Две стороны одной паршивой медали. Я пряталась за умом, он — за глупостью. Оба — за масками. Оба боялись, что настоящих нас никто

не захочет

.

На секунду мне стало его — невыносимого, самодовольного, золочёного Тима Вяземского — по-настоящему

жаль

.

А потом он, конечно, всё

испортил

.

— Ну и потом, — добавил он, и маска вернулась на место, ухмылка щёлкнула, как затвор, — гораздо смешнее наблюдать, как ты бесишься, не в силах решить, придушить меня или

поцеловать

. Если бы я был серьёзным занудой, ты бы так не развлекалась. Я, можно сказать, жертвую репутацией ради твоего хорошего настроения. Не благодари.

— Я и не собиралась, — фыркнула я, мгновенно возвращаясь на знакомую, безопасную территорию пикировки. — И никто тебя целовать не собирается, не льсти себе.

— Угу, — сказал он с этой своей невыносимой полуулыбкой. — Конечно. Поэтому ты так старательно отодвигаешься каждый раз, когда я наклоняюсь над схемой. Из глубокого безразличия. Понимаю. Сам такой.

— Я отодвигаюсь, потому что от тебя пахнет дорогим одеколоном и самовлюблённостью. Аллергия.

— А по-моему, тебе нравится, как от меня пахнет.

— По-твоему, всем нравится, как от тебя пахнет.

—

Туше

, — признал он, смеясь. — Но конкретно про тебя — отдельная гипотеза. Требует проверки. Желательно экспериментальной. Мы же с тобой учёные, рыжая, — давай ставить эксперименты.

— Единственный эксперимент, который я готова поставить с твоим участием, — это проверка гипотезы «сколько выдержит человек, прежде чем я запущу в него

учебником

».

— Кидай, — великодушно разрешил он, разводя руки. — Только в лицо не цель, оно у меня рабочее. Им я зарабатываю.

Я не кинула. Хотя соблазн был велик.

Вместо этого я уткнулась обратно в схему, делая вид, что страшно увлечена коэффициентами, — а сама исподтишка переваривала то, что только что услышала.

«Никому не нужно, чтобы ты был умным. Нужно, чтобы ты был удобным».

Эта фраза засела во мне занозой. Потому что я узнала в ней что-то своё — больное, потаённое, тщательно спрятанное. Только зеркальное.

И впервые мне пришло в голову, что мы с Тимом, такие, казалось бы, разные — нищая отличница и золотой мальчик, лёд и пламя, — на самом деле сделаны из одного и того же материала.

Из страха, что настоящих нас никто

не выберет

.