Страница 21 из 63
Балбеса я знала, что делать. А вот с этим — умным, внезапным, прячущим острый ум за дурацкими шуточками — я не знала.
И было ещё кое-что.
Мы сидели близко. Слишком близко для двух врагов — но иначе над одними бумагами не склонишься.
И в какой-то момент мы оба потянулись к одному листу, и наши пальцы оказались в сантиметре друг от друга. Не коснулись. Просто рядом. Два сантиметра воздуха, заряженного так, что, кажется, чиркни спичкой — рванёт.
Я отдёрнула руку.
Слишком быстро
.
Он заметил. Конечно заметил — этот несносный человек замечал всё. Но, что удивительно, не стал острить.
Просто посмотрел на меня — коротко, серьёзно, с чем-то нечитаемым в глазах, — и пододвинул лист мне. Молча.
А чуть позже, объясняя что-то, он наклонился через моё плечо посмотреть в мои записи — и оказался так
близко
, что я почувствовала тепло, исходящее от него, запах его одеколона (дорогого, конечно, что б ему пусто было), услышала, как он дышит.
Он не коснулся меня. Ни на миллиметр. Просто навис рядом, разглядывая мои каракули, и говорил что-то про коэффициенты, а я — я перестала
дышать
и напрочь потеряла нить, потому что вся моя гениальная голова была занята одним: он близко. Невыносимо, неприлично,
недопустимо
близко.
— …и вот здесь, по идее, должна быть корреляция, — закончил он и отстранился. — Ты согласна?
— Абсолютно, — выпалила я, не имея ни малейшего понятия, с чем соглашаюсь.
Он приподнял бровь.
— С чем именно?
— Со всем. С корреляцией. С коэффициентами. С тем, что ты сказал. — Я схватила стакан с остывшим кофе и сделала большой глоток, чтобы спрятать лицо. — Продолжай. Я внимательно слушаю.
— Угу, — сказал Тим, и в голосе его звякнуло что-то подозрительно довольное. — Внимательно. Я заметил.
Гадёныш.
Он всё понял. Понял, что выбил меня из колеи одной своей
близостью
— без всякого касания, просто оказавшись рядом.
И это было хуже всего. Потому что током бьёт хотя бы при контакте, это объяснимо, физика, статика, синтетический ковёр.
А вот когда тебя ведёт от одного присутствия человека в твоём личном пространстве — это уже никакой физикой
не объяснишь
.
Это объясняется совсем другими, гораздо более неудобными словами.
Которые я, разумеется, употреблять отказывалась.
Мы проработали ещё три часа. И это были, не побоюсь сказать, хорошие три часа. Продуктивные.
Мы спорили, ругались, перебивали друг друга, отбирали друг у друга карандаш и идеи, — но из этого спора, из этого столкновения двух упрямых умов рождалось что-то живое, настоящее, толковое.
Я и не помнила, когда последний раз мне работалось так…
азартно
.
Когда мы наконец разошлись, я брела к себе и ловила себя на крамольной, неудобной мысли.
А ведь с ним
не скучно
.
Не только бодаться — работать с ним не скучно. Он быстрый. Он дерзкий в мышлении. Он не боится глупых идей — а из глупых идей, как известно любому учёному, чаще всего и вырастают гениальные.
«Стоп, — оборвала я себя. — Стоп-стоп-стоп. Это просто рабочая совместимость. Бывает. Это ничего не значит».
«Ничего не значит» — кажется, это становилось девизом нашей с ним истории.
Мы оба так старательно повторяли, что всё «ничего не значит», что впору было заподозрить:
значит
.
И ещё как.
Но до этого осознания мне было пока далеко.
К счастью.