Измена. Бывший, держись - я иду за твоим спокойствием.

Глава 2. Чемодан на колёсах

Я проснулась от запаха.

Знакомого, до дрожи, до тошноты. Ваниль. Перемешанная с мокрой шерстью его пальто. Он стоял в прихожей, не снимая обуви, и смотрел на меня, свернувшуюся на диване. Я чувствовала его взгляд. Тяжёлый, как мокрое одеяло.

— Ты спишь в гостиной? — его голос был уставшим, но с той ноткой — контрольной. Он проверял, всё ли в порядке. Всё ли как обычно.

Я приоткрыла глаза. Нарочно медленно, будто только что очнулась от глубокого сна. На самом деле я не спала. Я лежала и считала удары его шагов по лестнице — от подъезда до нашей двери. Тридцать два. Ровно на три больше, чем обычно. Он задержался на площадке. Может, звонил ей. Может, договаривался о завтрашней встрече.

— Уснула, — прошептала я, потирая глаза. — Ты так поздно.

— Работа, — сказал он и снял пальто. Я следила за его руками — как он вешает его на крючок, как мнёт рукава, как поправляет воротник. Он всегда так делает, когда не знает, что сказать. Играет с одеждой, как ребёнок с игрушкой. — Дождь был ужасный. Холодно.

— Проходи, я согрею чай.

Я встала. На мне была та самая старая футболка, в которой я сплю уже лет пять. Он не заметил, что под ней — новое кружевное белье. Конечно, не заметил. Он никогда не смотрит на то, что скрыто.

На кухне я поставила чайник. Он сел за стол, положил руки на столешницу. Я смотрела на его пальцы — крупные, с коротко стрижеными ногтями. Те самые пальцы, которые касались её кожи. Я представила, как они гладят рыжие волосы. Как они расстёгивают её блузку.

Внутри — пусто. Только гул, как от трансформаторной будки.

— Как прошёл день? — спросила я, не оборачиваясь.

— Нормально. Сережа был какой-то странный, — он хмыкнул. — Ты не видела его сегодня?

— Нет, — соврала я. Чайник закипел, пар ударил в лицо, и я на секунду зажмурилась. — А что с ним?

— Да так. Сказал, что хочет поговорить. О будущем. О планах — он пожал плечами. — Я думал, он увольняется. Но он молчал. Наверное, опять жена пилит.

— Может, он прав, — сказала я, ставя перед ним кружку. Он посмотрел на неё — синяя, с трещиной. — Может, ему нужны перемены.

Он поднял глаза. Я улыбнулась. Спокойно, как учила себя. Он не заметил ничего. Он взял кружку, отпил, поморщился — я насыпала в чай соль. Миллиграмм, незаметно, но он почувствовал горечь. Он никогда не любил солёный чай. Я знала.

— Что-то странное, — сказал он, отставляя кружку. — Ты его посолила что ли?

— Нет, — я взяла его кружку, сделала вид, что пробую. — Обычный. Тебе кажется. Устал.

Он нахмурился. Я видела в его глазах тень. Что-то проскользнуло — не подозрение, скорее растерянность. Впервые за одиннадцать лет я солгала ему так легко, так безмятежно, что он не мог распознать ложь. Потому что я никогда не лгала. Я была честной, как та самая стенка, о которую он бился головой, когда кричал на меня.

— Наверное, устал, — сказал он, потирая лоб. — Голова болит.

— Ложись. Я принесу таблетку.

Я пошла в ванную, достала аспирин. Но вместо того чтобы идти обратно, я остановилась у зеркала. Посмотрела на своё отражение. Спокойное. Безмятежное. Глаза — серые, как тот дождь, который шёл весь день. В них — ни следа. Только тихая радость. Как у кошки, которая знает, что мышь уже в углу.

Я раздавила таблетку в порошок и высыпала в его кружку. Когда я вошла в спальню, он уже лежал на кровати, не раздеваясь. В рубашке, в брюках, в носках. Он всегда так лежал, когда был слишком пьян или слишком устал. Или когда ему было стыдно.

— Выпей, — сказала я, протягивая кружку. — Сразу полегчает.

Он поднялся, взял кружку. Выпил до дна. Упал обратно на подушку.

— Ты сегодня заботливая, — пробормотал он, прикрывая глаза.

— Я всегда заботливая, — ответила я, убирая пустую кружку. — Ты просто не замечал.

Я вышла из спальни. Закрыла дверь за собой. Не до конца — оставила щель, чтобы слышать, как он дышит. Снотворное. Три таблетки, растворённые в чае. Он проспит до утра. Глубоко, без снов. И когда проснётся — его будет ждать сюрприз.

Я села за ноутбук. Открыла его почту — он не вышел из аккаунта, потому что никогда не выходил. Я знала его пароль, его резервную почту, его коды доступа. Я была его тенью. И тени умеют ждать.

Я написала его матери.

Простое письмо, от моего лица. Без злобы, без обвинений. Я написала:

"Мама, мне очень жаль, но я должна тебе сказать. Твой сын изменяет мне. Уже полгода. Я не прошу совета, не прошу жалости. Я просто хочу, чтобы ты знала правду. Потому что если он будет врать тебе — а он будет — я хочу, чтобы ты знала, что это неправда. Я люблю тебя. Мы ещё увидимся."

Отправила.

Через минуту телефон завибрировал. Она перезванивала. Я сбросила. Она написала: "Лера, что случилось? Я звоню. Ответь." Я не ответила. Я убрала телефон в ящик стола. Пусть думает. Пусть переживает. Пусть звонит ему завтра утром.

Я хочу, чтобы утро у него началось с её голоса. С голоса матери.

Потом я открыла его банковское приложение. С его телефона — он оставил его на кухне, потому что никогда не носил с собой дома. Я знала пароль — дата рождения его отца. Я перевела половину его сбережений на свой счёт. Тот, который я открыла в другом банке год назад, когда он впервые задержался на "работе" до двух ночи.

Я не жадная. Я не воровка. Я просто возвращаю свои инвестиции. Одиннадцать лет я вкладывала в этот брак — время, нервы, здоровье. Теперь я забираю проценты.

Я перевела не все. Только то, что он не заметит сразу. Сумму, замаскированную под "коммунальные платежи" и "подарки родителям". Он не проверяет детали. Ему лень.

Я закрыла ноутбук и выключила свет на кухне. Пошла в спальню — он уже храпел. Рот приоткрыт, руки раскинуты, как у звезды. Я постояла у кровати, глядя на него. Такой беззащитный. Такой спящий. Такой — чужой.

Я села на край кровати и провела пальцем по его щеке. Он дёрнулся, но не проснулся.

— Катя, — пробормотал он во сне.

Я замерла. Это имя. Из его губ. В нашем доме. В нашей кровати. Он звал её во сне.

Я убрала руку. Встала. Вышла из спальни.

В коридоре я оперлась о стену. В груди — ничего. Ни боли, ни ревности. Только усталость, как после долгой дороги, когда ты ехала и ехала, и вот наконец — пункт назначения. Но вместо дома — пустырь.

Я прошла на кухню. Налила себе вина. Того самого, которое он привёз из Италии и сказал: "Будем пить в юбилей". Юбилей был через два месяца. Мы не доживём до юбилея.