Страница 52 из 77
«Эта дрянь на нём… — думаю я, — она, что, живая? — и, тут же сам себе отвечаю, вспомнив слизь, которую я обнаружил, ткнув лезвием ножа в след от босой ноги на снегу: — Это похоже на защитный слой. Точно, как у лягушек при зимней спячке. А ещё, это средство коммуникации для этих тварей на расстоянии. Что-то вроде языка, на котором они общаются между собой, и могут активировать эту субстанцию, как бы щёлкнув тумблером, чтобы каждый стал одним из них.
Стаей, в которой каждая особь это — часть целого. Это, — что-то, прям из мира насекомых, как у пчёл или муравьёв, а не млекопитающих. А если это так, то должна быть и матка, или некий высший нервный узел, который контролирует и координирует каждое существо.
А вот, где это нечто находится, и, существует ли оно на самом деле, я, пока, не знаю. Но, судя по поведению Коляна, в нём ещё осталось, что-то от человека, и эти выродки решили его вырубить, чтобы он не смог меня, о чем-то предупредить. Причём, прям на лету, как только он открыл рот. Так, это уже, хоть что-то. Хоть, какая-то зацепка! Не зря же я решился на этот эксперимент».
Гул нарастает. Пронизывает меня насквозь, покалывая иголками в области висков.
У меня начинает дико болеть голова, и, я никак не могу взять в толк, как эти существа воспроизводят этот звук.
Чем?
Как это вообще возможно?
Млять!
До тварей меньше сорока метров. И я уже могу рассмотреть их во всех подробностях.
Несомненно, раньше это были полярники, многих из которых я знал лично.
Они похожи на Коляна, но, вот их тела. В них уже меньше от нас, и больше... Больше, чего-то неестественного, уродливого и непропорционального. Худого, изможденного, с вытянутыми конечностями, как если бы слепить пародию на человека, намеренно придав скульптуре гротескную форму, идеально приспособленную для выживания в Антарктиде.
Эти твари приближаются ко мне. И они тоже, как бы прикрыты лёгкой дымкой, которая искажает их силуэты.
Я держу их на прицеле и всё думаю, стрелять в них или не стрелять?
Ничего хорошего я от них не жду, но, ведь раньше, это были люди! Зимовщики, с кем я, долгие месяцы делил краюху хлеба и укрывался от пронизывающего ветра и адского холода за стенами жилых блоков. А теперь, я должен их убить, да?!
Почему?
Разве врач так может поступить?
Ведь вирусолог не убивает пациента, заражённого чумой или холерой. Он пытается его спасти!
В этот момент меня, как бы колют иголкой в бок.
Это срабатывает моя чуйка. А она меня ещё ни разу не подводила.
Я ещё более пристально вглядываюсь в силуэты. До режущей боли в глазах.
— А, черт!
И, как я сразу не заметил, что эти твари вооружены? Точно с моих глаз спала пелена. И, теперь, я вижу ЭТО!
У них в руках... Точнее из их конечностей, как диковинные наросты, выпирают заострённые обрезки труб, какие-то железяки и зазубренные обломки полотен от двуручных пил, которыми полярники нарезают на блоки лёд, который затем топят на воду.
Это, уже не люди, а твари, которые идут нас убивать!
Инстинкт самосохранения переводит мое тело в боевой режим.
И я нажимаю на спусковой крючок пистолета.
Бух!
На морозе выстрел из Стечкина звучит, как раскат грома.
Я целился в корпус ближайшей ко мне твари, чтобы попасть наверняка.
Пуля попадает в область груди. Прямо ей в сердце.
Раздаётся глухой удар, точно вдарить молотком по замороженному куску мяса. Существо падает в снег, а я ору ребятам:
— К станции! Бегом! Алтай, прикрывай! Батя, ракетница по готовности!
Мы срываемся с места. Только Зорин, сделав два шага в сторону, чтобы расширить себе сектор для обстрела, тоже открывает огонь на поражение.
Бах! Бах! Бах!
Выстрелы из «ублюдка» звучат глуше, чем из Стечкина.
Мы с Зориным палим одиночными. Экономим патроны.
Бух!
Я валю еще одну тварь, с чем-то вроде заостренного огрызка пилы в руке, и, под крик Зорина:
— Док! Ходу! Ходу!
Я разворачиваюсь и несусь, что есть духа к ребятам, чувствуя затылком, как меня догоняют твари.
У меня, словно открывается второе дыхание, а вся надежда только на Зорина и его меткую стрельбу.
Бах! Бах! Бах!
Пули свистят рядом со мной, и я знаю, что каждая из них настигает свою цель.
Больше всего меня удивляет, что твари не вопят. Не рычат и не воют от боли. Они падают в снег молча, и мне от этого становится реально жутко, будто ты имеешь дело с чем-то, что уже не живое.
— Теперь, твой черед! — задыхаясь, кричу я Зорину, едва я с ним поравнялся. — Давай! Пошел!
Он не заставляет говорить меня это дважды, и тоже срывается с места, в сторону убегающих по взлетке к станции ребят.
Я же резко разворачиваюсь, и готовлюсь палить снова.
Замечаю, что первые четыре твари, вместе с Коляном, продолжают стоять на месте, а мимо них пробегают эти... новые... Слово так и вертится у меня на языке.
Гибриды!
Лучше и не придумаешь.
Бух!
Выстрел.
Бух!
Выстрел.
Я прикрываю отход отряда и палю по гибридам, как в тире.
А они беззвучно падают и лежат, точно мертвые.
Что-то здесь не так. Слишком легко!
Если на станции было двадцать человек. Два трупа мы видели в самом начале, те, которые сгорели. Ещё четыре вместе с Коляном. Итого шесть. Значит, максимум, осталось четырнадцать заражённых. Мне хватит и одного магазина, чтобы всех их перестрелять.
Я быстро оглядываюсь и вижу, что ребята уже доковыляли до конца полосы, срезав её наискосок, чтобы напрямки добежать до станции.
До них, метров сто.
Зорин находится между мной и ими. Машет мне рукой, давая знак, чтобы я бежал к нему, и он меня прикроет.
Я ему киваю. Не знаю, заметил он это или нет. Неважно!
Бух!
Один выстрел — один труп.
Бух!
На этот раз я попадаю к выскочившему на меня гибриду в голову, и он падает в снег, как куль с дерьмом, с аккуратной дырой между глаз.
И...
В этот момент меня снова окатывает жидким холодом. Неприятное ощущение, скажу я вам.
Гул усиливается. У меня все затуманивается перед глазами, но я вижу достаточно, чтобы волосы зашевелились у меня на голове, а по спине заструился горячий пот.
Я вижу то, что еще никто и никогда не видел на нашей земле!
Гибрид с дырой в башке судорожно дёргается. Слизь, покрывающая его тело, дымится, расплавляя вокруг него снег, а затем...
Гибрид медленно поднимается, как восставший из мёртвых. Точнее, реанимированный.