Страница 7 из 29
Он протягивает руку и касается моего лица. Кончиками пальцев — только щеки, только линии скулы. Его прикосновение — сухое, прохладное, но от него по моей коже пробегает огонь.
Я закрываю глаза. Я не могу смотреть на него, когда он касается меня. Это слишком.
— Ты дрожишь, — говорит он.
— Знаю.
— Ты можешь уйти. Сейчас. И мы никогда не вернёмся к этому разговору.
Я открываю глаза.
— Ты знаешь, что я не уйду.
Он убирает руку. Делает шаг назад. Его лицо становится непроницаемым — маска возвращается на место.
— Приходи завтра в мой кабинет в восемь вечера, — говорит он. — Не на консультацию. Просто приходи.
Он разворачивается и уходит, не оборачиваясь.
Я сижу в пустой аудитории одна, и у меня дрожат колени.
Я знаю, что сейчас я делаю самую опасную вещь в своей жизни. Я не знаю, что меня ждёт завтра. Но я знаю одно: я приду.
Я прихожу в университет в половине восьмого.
Вечерний корпус выглядит иначе, чем днём. Коридоры пустые, лампы горят через одну, и тени ложатся длинными полосами на кафельный пол. Тишина — не та, что бывает днём, когда слышны голоса и шаги, а глубокая, вязкая, как вода. Я слышу своё дыхание, свой пульс, шорох собственной куртки.
Я переоделась три раза. Сначала думала прийти в том, в чём хожу на пары — джинсы, свитер. Потом надела платье — чёрное, простое, до колен. Потом снова сняла. В итоге осталась в чёрных узких брюках и белой рубашке — ни слишком вызывающе, ни слишком буднично. Как будто я иду на важную встречу. Наверное, так и есть.
У двери его кабинета я останавливаюсь и смотрю на часы. 19:58. Две минуты до восьми.
Я не стучу. Просто стою и жду.
За дверью тихо. Я не слышу голосов, не слышу шагов. Может быть, его ещё нет. Может быть, он передумал. Может быть, это была проверка, и я её провалила — но я пришла, значит, провалила её тем, что пришла.
В 20:00 дверь открывается.
Он стоит на пороге. Без пиджака, в тёмной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Я вижу его предплечья — сильные, с тёмными волосами, и почему-то этот вид действует на меня сильнее, чем любой строгий костюм. Он выглядит... настоящим.
— Ты пришла, — говорит он.
— Ты знал, что я приду.
Он не отвечает. Просто отступает в сторону, пропуская меня в кабинет.
Я захожу, и дверь за мной закрывается с тихим щелчком.
В кабинете горит только настольная лампа. Окна не зашторены, и я вижу вечернее небо — серо-синее, с первыми звёздами. На столе — две чашки. Чай. Он знал, что я не пью кофе. Откуда он знает, что я не пью кофе?
— Садись, — говорит он, указывая на кресло перед столом.
Я сажусь. Он садится напротив меня. Между нами — стол, но сегодня он не кажется преградой. Он кажется чем-то иным — местом, где мы оба прячемся за условностями.
— Я думал о тебе, — говорит он.
У меня перехватывает дыхание. Я ожидала чего угодно — вопросов, лекций, даже молчания. Но не этого.
— Не надо, — шепчу я.
— Что «не надо»?
— Не говори так. Это слишком.
Он наклоняется вперёд, опираясь локтями о стол.
— Ты хочешь, чтобы я врал? Сказал, что ты мне безразлична? Что я не замечаю, как ты смотришь на меня? Как краснеешь, когда я говорю твоё имя? Как дрожат твои пальцы, когда ты отдаёшь мне работы?
Он перечисляет это спокойно, безжалостно, и я чувствую себя обнажённой. Как будто он снял с меня одежду словами. Я сижу перед ним и чувствую, как мои глаза наполняются слезами — не от обиды, а от того, что он видит меня насквозь.
— Ты делаешь это специально, — говорю я, и мой голос срывается. — Ты хочешь, чтобы я призналась. Чтобы я сказала, что чувствую. Но ты первый не говоришь ничего.
Он замолкает.
Потом встаёт. Обходит стол и садится на его край, прямо передо мной. Теперь я смотрю на него снизу вверх, и это положение — я сижу, он стоит надо мной — снова напоминает мне о нашей разнице. В возрасте. В положении. В силе.
— Хочешь знать, что я чувствую? — говорит он, и его голос становится тихим, почти злым. — Я чувствую, что теряю контроль. Каждый раз, когда ты входишь в аудиторию, я должен напоминать себе, что я — преподаватель, а ты — студентка. Что между нами — пропасть. Что если я перестану себя контролировать, я разрушу твою жизнь. И свою.
Он берёт мою руку.
Его пальцы обхватывают мои, и я чувствую тепло, которого не ожидала. Его руки — не ледяные, как я думала. Они горячие. Слишком горячие.
— Ты не знаешь, что ты делаешь, — говорит он. — Ты не знаешь, какой я на самом деле. Ты видишь только то, что я тебе показываю — строгость, холод. Но внутри... внутри я сломан, Екатерина. Я не могу дать тебе то, что ты ищешь. Я могу дать тебе только боль.
— А если я хочу боль? — шепчу я.
Он замирает.
Секунду мы смотрим друг на друга. Я вижу, как темнеют его глаза — не от гнева, от чего-то другого. Желания, смешанного с ужасом.
Он отпускает мою руку и встаёт. Отходит к окну, поворачивается спиной.
— Я не могу, — говорит он. — Я должен быть сильным. Для тебя. Для себя.
— Кто сказал, что ты должен быть сильным всегда?
Он молчит. Его плечи напряжены, и я вижу, как он сжимает кулаки.
Я встаю. Подхожу к нему. Я не касаюсь его — я просто стою рядом, в полуметре, чувствуя тепло его тела.
— Расскажи мне, — говорю я. — Расскажи, что с тобой случилось. Почему ты построил вокруг себя эту стену.
Он поворачивается ко мне. И в его глазах я вижу то, чего никогда не видела раньше — уязвимость. Настоящую, незащищённую, ту, которую он прятал за годами холодности.
— Я потерял жену, — говорит он, и его голос срывается на шёпот. — Четыре года назад. Она ушла. Не умерла — ушла. Потому что я не умел любить. Потому что я был слишком занят собой, своей работой, своей холодностью. Она сказала, что я высасываю из неё жизнь. И она была права.
Он замолкает. Я вижу, как дрожит его челюсть, как он пытается сдержать слова, которые рвутся наружу.
— После этого я решил, что не буду ни к кому приближаться. Никого не подпущу. Потому что если я снова причиню кому-то боль — себе я этого не прощу.
— Ты боишься, — говорю я. — Не меня. Себя.
— Да.
Он смотрит на меня. И в этом взгляде — всё. Боль, одиночество, страх и отчаянная, почти безумная надежда.
— Екатерина, — говорит он, и его голос ломается на моём имени, — если я поцелую тебя сейчас, я уже не смогу остановиться.
Я делаю шаг вперёд. Смотрю ему в глаза, и у меня внутри всё горит.
— Тогда поцелуй меня, — говорю я. — И не останавливайся.