Страница 6 из 29
Глава 3. Граница
Следующая неделя превращается в пытку ожидания.
Я хожу на пары, но не слышу голосов преподавателей. Я смотрю в окно, но вижу только его лицо. Я пытаюсь читать учебники, но буквы расплываются перед глазами, превращаясь в его имя, которое я повторяю про себя снова и снова, как молитву.
Он встроился в мою голову, как заноза, которую нельзя вытащить. Я просыпаюсь по ночам от того, что мне снится его голос — низкий, хриплый, с той почти незаметной хрипотцой, которую я заметила только на второй лекции. Он говорит моё имя — только имя, без вопросов, без просьб. И я просыпаюсь с влажными ладонями и чувством пустоты в груди, которое не могу заполнить ничем.
Я пытаюсь убедить себя, что это просто увлечение. Что я, девятнадцатилетняя дура, влюбилась в образ — строгий, недоступный, опасный. Что если бы я узнала его настоящего, всё прошло бы. Что это просто реакция на новый город, новую жизнь, на одиночество, которое я никогда не признавала, но которое всегда было со мной.
Но я знаю, что это не так. Потому что когда я думаю о нём, я чувствую не пустоту, а наполненность. Как будто внутри меня зажигается свет — слабый, но тёплый, который согревает меня изнутри. И этот свет — единственное, что я хочу чувствовать.
В понедельник я просыпаюсь с твёрдым решением — я не буду думать о нём. Я сосредоточусь на учёбе, на новых знакомствах, на том, чтобы построить свою жизнь здесь, без него. Я докажу себе, что я сильная, что я не нуждаюсь в нём, что я могу справиться сама.
Я иду на пары. Я стараюсь слушать, записывать, участвовать в обсуждениях. Я улыбаюсь одногруппникам, когда они говорят со мной, и даже соглашаюсь пойти с ними в кафе после занятий. Мы сидим за столиком, пьём кофе, говорим о глупостях — о фильмах, о музыке, о том, какой преподаватель самый строгий. Я смеюсь вместе с ними, и мне почти кажется, что я нормальная.
Но когда я возвращаюсь в общежитие и ложусь в кровать, я чувствую, как внутри меня разрастается пустота. Слова его голоса звучат в моей голове, и я не могу заглушить их ничем.
Я беру телефон. Открываю его профиль в университетской системе — там нет фото, только имя, учёная степень, список публикаций. Я читаю названия его статей: «Образ греха в литературе позднего Средневековья», «Границы допустимого в философии Данте», «Этика и власть: переосмысление классики». Я не понимаю половины терминов, но я читаю их снова и снова, потому что они — единственное, что связывает меня с ним.
Я не пишу ему. Я не смею. Но я думаю о нём каждую секунду.
В среду — его лекция. Я готовлюсь к ней так, будто иду на свидание. Я перебираю вещи в шкафу, выбираю чёрный свитер, который сидит по фигуре, и джинсы, которые подчёркивают ноги. Я распускаю волосы — знаю, что он смотрит на такие детали. Замечает, когда я прихожу с распущенными волосами, когда я краснею, когда я кусаю губы.
Я ненавижу себя за то, что хочу, чтобы он заметил меня. Но я не могу перестать.
Я прихожу в аудиторию за двадцать минут до начала. Сажусь на своё место — третья парта от окна. Я хочу быть незаметной, но в то же время я хочу, чтобы он увидел меня. Я хочу, чтобы его взгляд остановился на мне, хотя бы на секунду.
Он входит ровно в девять.
Чёрный пиджак, белая рубашка, расстёгнутая у ворота. Он выглядит уставшим — тени под глазами стали глубже, лицо более напряжённым. Но он всё так же красив — той опасной, режущей красотой, от которой у меня перехватывает дыхание.
Он проходит к кафедре, ставит папку, поднимает глаза на аудиторию. И я чувствую, как его взгляд находит меня — на долю секунды, на мгновение. Он смотрит на меня, и я вижу, как его глаза темнеют. Он не улыбается, не кивает, ничего не показывает. Но я знаю — он заметил меня. Он всегда замечает меня.
Лекция начинается.
Он говорит о «Преступлении и наказании» Достоевского. О Раскольникове как о человеке, который хотел властвовать, но оказался рабом своей идеи. О том, что граница между правом и преступлением — это всегда вопрос точки зрения. О том, что каждый из нас способен переступить черту, если ему кажется, что он действует во благо.
— Мы считаем, что мы выше морали, когда оправдываем свои поступки, — говорит он, и его голос заполняет аудиторию, как дым. — Но мораль не прощает оправданий. Она прощает только искренность. Только осознание собственной слабости.
Он цитирует Достоевского почти наизусть, и каждое слово вонзается в меня, как игла. Я чувствую, что он говорит не только о Раскольникове. Он говорит о нас. О том, что мы делаем, когда думаем, что имеем право.
Я не пишу. Я смотрю на него.
Он двигается вдоль кафедры, иногда останавливается, смотрит в окно. Я замечаю, что он ни разу не посмотрел на меня после того первого взгляда. Но я чувствую — он знает, что я здесь. Он знает, что я смотрю на него. И это молчаливое знание между нами становится тяжелее любых слов.
После лекции я не ухожу. Я жду, пока остальные студенты выйдут, и остаюсь одна.
Он перебирает бумаги у кафедры и не поднимает головы.
— Я жду, — говорит он, — когда ты скажешь мне ответ.
Я сглатываю. Он не забыл. Конечно, он не забыл.
— Ты спрашивал, чего я боюсь больше — тебя или того, что ты меня видишь, — говорю я, и мой голос дрожит. — Я боялась тебя. Потому что ты всё замечаешь. Потому что ты видишь меня, когда я сама себя не вижу.
Он поднимает глаза.
— А теперь?
— А теперь я боюсь, что перестану бояться.
Тишина.
Он смотрит на меня так, как будто я ударила его. На лице — ни эмоций, но его пальцы перестают перебирать бумаги и замирают на столе.
Он подходит ко мне. Медленно. Каждый шаг отдаётся в моей груди глухим стуком.
Он останавливается в полуметре. Теперь я сижу, он стоит надо мной, и это неравенство — не физическое, а какое-то глубинное — сжимает мне горло.
— Екатерина, — говорит он, и его голос низкий, почти шёпот, — ты понимаешь, что ты говоришь?
— Да.
— Ты понимаешь, что это не игра? Что я не буду тебя утешать и гладить по голове? Что если ты переступишь эту черту, я не смогу тебя защитить?
Я молчу. Я смотрю на него и вижу, как его глаза темнеют, как сжимается его челюсть, как напрягаются мышцы на шее. Он борется с собой — я вижу это. Он хочет оттолкнуть меня, но он не может.
— Я уже переступила, — шепчу я.
Он закрывает глаза. На секунду. Медленно. Как будто внутри него что-то ломается.
— Тогда я больше не буду держать дистанцию, — говорит он.