Страница 4 из 29
— Я сказал нет, — говорит он. Его голос жёсткий, почти злой. — Это не обсуждается. Ты получишь всё, что тебе причитается, но я не вернусь.
Пауза. Я слышу, как он выдыхает.
— Нет, я не передумаю. И не пытайся манипулировать мной. Я не ребёнок.
Он замолкает. Я слышу, как он встаёт, как шагает по кабинету. Потом голос становится тише, но не мягче:
— Хорошо. Приходи в пятницу. Мы поговорим. Но не надейся. Всё кончено.
Он кладёт трубку, и я слышу тишину. Глубокую, тяжёлую.
Я не знаю, с кем он говорил, но чувствую, что это была женщина. Чувствую по его голосу — в нём была боль, которую он пытался скрыть.
Я стучу.
— Войдите, — говорит он.
Я захожу.
Кабинет маленький, тесный, заставленный книжными стеллажами от пола до потолка. Тысячи книг — в потёртых обложках, с загнутыми страницами, с надписями на корешках, которых я не знаю. Запах бумаги, пыли и старого дерева витает в воздухе. На столе — настольная лампа, чашка с остывшим кофе, стопка проверенных эссе.
Он сидит за столом и смотрит на меня поверх очков — тонкой оправы, которая делает его взгляд ещё более острым. На лекции очков не было, и сейчас он выглядит иначе — старше, усталее, но от этого ещё более притягательным.
— Садитесь, — говорит он, указывая на стул перед столом.
Я сажусь. Между нами — деревянная столешница, на которой лежат мои распечатанные страницы.
— Принесли? — спрашивает он.
Я протягиваю эссе. Он берёт его, и я вижу, как его пальцы касаются бумаги — длинные, сухие, без колец. Я смотрю на его руки и чувствую, как внутри сжимается что-то тёплое.
Он читает. Молча. Долго.
Я сижу, смотрю на его лицо и пытаюсь угадать, о чём он думает. Его брови хмурятся, потом разглаживаются, потом он проводит пальцем по одному абзацу и перечитывает его дважды. Я чувствую, как моё сердце колотится в груди так сильно, что, наверное, он слышит это.
Он дочитывает и поднимает на меня глаза.
— Аргументы хорошие, — говорит он, и я выдыхаю с облегчением. — Но ты ошибаешься в главном.
Он делает паузу, и я чувствую, как внутри меня всё сжимается.
— Ты пишешь, что Вергилий — наставник, который ведёт Данте к свету. — он кладёт листы на стол и снимает очки. — Но Данте не выбирал Вергилия. Вергилий был послан. Это принуждение. Подчинение. Он не учитель — он надзиратель. Он указывает путь, потому что у Данте нет выбора.
Я молчу. Потому что он прав. Я это чувствовала, когда писала, но боялась признаться себе.
— Ты идеализируешь отношения, — продолжает он, и его взгляд становится острее. — Ты видишь в них защиту, заботу. Но там, где есть один ведущий и один ведомый, нет равенства. Есть иерархия. Есть власть.
Он делает паузу. И я понимаю, что он говорит не только о Данте.
— А власть, — тихо добавляет он, — редко бывает доброй.
Я опускаю глаза. Мне хочется исчезнуть, провалиться сквозь землю. Он видит меня насквозь — видит мою наивность, мою детскую веру в то, что наставничество может быть чистым. И он разбивает её в пух и прах.
— Я понимаю, — говорю я тихо.
— Нет, ты не понимаешь, — говорит он, и его голос становится жёстче. — Ты думаешь, что это метафора. Но я говорю о реальности. Ты впускаешь в свою жизнь человека, который имеет власть над тобой. Ты доверяешь ему. А он может использовать это доверие против тебя. Ты готова к этому?
Я поднимаю глаза и смотрю на него. В его взгляде — не злоба, а предупреждение. Он пытается защитить меня. От него самого?
— Я готова, — говорю я.
— Ты не готова, — говорит он. — Но ты будешь. Перепиши эссе. У тебя есть до субботы. Придёшь с новой версией. И на этот раз не украшай реальность. Напиши правду.
Он протягивает мне листы, и я беру их дрожащими руками. Я уже у двери, когда слышу его голос:
— Екатерина.
Я оборачиваюсь.
Он смотрит на меня, и на секунду его лицо становится мягче — на долю мгновения, которое я запомню навсегда. Он хочет что-то сказать, я вижу это по его губам, которые приоткрываются и закрываются снова. Но он не говорит ничего.
— Идите, — говорит он. — Жду в субботу.
Я выхожу в коридор. И только там понимаю, что мои ладони вспотели, а сердце бьётся так сильно, что я чувствую пульс в горле.
Что это было? Предупреждение? Угроза? Приглашение?
Я не знаю.
Но я знаю одно: я перепишу это эссе. И я приду снова.
Я не могу не прийти.
Суббота наступает быстрее, чем я думала.
Я переписывала эссе три раза. Первый вариант я сожгла в пепельнице на кухне общежития, когда соседки ушли в душ. Второй я удалила с ноутбука, потому что он казался мне слишком пресным, слишком правильным, слишком безопасным.
Третий я написала за один присест, в четыре часа утра, когда за окном шёл дождь и капли били по стеклу, как чьи-то настойчивые пальцы.
Я перестала спорить с Вергилием. Я написала то, что чувствовала на самом деле. Что он — тень, которую Данте не звал, но которая пришла. Что наставничество — это всегда вторжение. Что тот, кто ведёт, всегда оставляет след, даже если не хочет. И что иногда самый страшный ад — это когда тебя ведут туда, куда ты не просился.
Когда я закончила, у меня дрожали руки.
В субботу я не сплю. Собираюсь в семь утра, хотя он не назвал времени. Я не могу сидеть в общежитии. Стены давят, мысли переполняют голову, и я иду в университет пешком, хотя могла бы доехать на автобусе. Мне нужно движение. Нужно чувствовать, что я жива.
В коридорах университета пусто. Суббота, выходной. Только уборщица с грохотом тащит ведро по мокрому полу, и эхо разносится по этажам.
Я поднимаюсь на четвёртый. Кабинет заперт. Я стою перед дверью и смотрю на табличку, потом на часы. 8:47. Он не сказал время. Я не знаю, когда он придёт.
Я в отчаянии прислоняюсь лбом к двери и закрываю глаза.
— Ищете кого-то?
Я вздрагиваю и оборачиваюсь.
Он стоит в конце коридора с чашкой кофе в руке. На нём не пиджак — только тёмная водолазка и чёрные джинсы. Он выглядит моложе без пиджака. Но не мягче. Взгляд тот же — пристальный, сканирующий, изучающий.
— Я... вы не сказали время, — говорю я, и мой голос звучит пискляво и жалко.
— Вы пришли на два часа раньше, — он делает шаг ко мне. — Но я вас не гоню.
Он подходит ближе. Останавливается в полуметре. Я чувствую запах кофе и одеколона — горький, древесный, с нотками табака. Очень мужской запах. От него у меня кружится голова.
— Принесли? — спрашивает он.
Я протягиваю распечатку. Он берёт её, и его пальцы на секунду касаются моих. Я отвожу руку, как будто обожглась.