Марго-королева любви

глава двенадцатая

Глава 12. Духота августа

Август 1572 года выдался в Париже таким, словно сам Дьявол решил подогреть этот город на огромной адской сковородке. Духота стояла такая, что, кажеться, сам воздух превратился в раскаленный свинец, обжигающий легкие при каждом вздохе. Сена обмелела, обнажив грязные, илистые берега, от которых тянуло гнилой рыбой и нечистотами. Но эта вонь была ни чем по сравнению с тем ядовитым, невидимым миазмом, который окутал Лувр. Это был запах предчуствия. Запах надвигающейся резни.

После нашей фальшивой, залитой чужой кровью свадьбы, гугеноты потеряли последние остатки осторожности. Они расхаживали по коридорам дворца с таким наглым высокомерием, словно уже завоевали Францию. Эти суровые, закованные в черное сукно и потертую кожу мужчины громко пели свои гнусавые псалмы, с презрением глядя на наших разряженных придворных. Они хлопали по эфесам своих тяжелых шпаг и отпускали сальные шуточки вслед моим фрейлинам. Врятли они понимали, что ведут себя как откормленные свиньи, которые радостно хрюкают, заходя на бойню, принимая висящие на крюках туши за украшения.

Мой новоиспеченный муж, Генрих Наваррский, целыми днями пропадал со своими офицерами или играл в мяч с королем Карлом. Наша «супружеская жизнь» свелась к кивкам при встрече в коридорах. Ночью он ложился на свою половину огромной кровати, отворачивался к стене и засыпал. Меня это более чем устраивало. Мое тело было свободно от его мозолистых рук, а душа — от необходимости притворяться. Я носила свою ледяную маску с изяществом, которое сделало бы честь самой Екатерине Медичи.

Но 22 августа этот натянутый до предела струнный инструмент лопнул.

В адмирала Колиньи стреляли. Какой-то наемник пальнул в него из аркебузы из окна пустующего дома, когда старик возвращался из Лувра. Пуля оторвала ему указательный палец и раздробила левую руку.

Дворец сошел с ума. Гугеноты взвыли от ярости. Они ворвались в покои Карла, требуя правосудия, угрожая, бряцая оружием прямо перед носом у короля. Карл бился в истерике, клялся страшными клятвами найти убийцу, но я видела его глаза. В них плескался тот же животный, загнанный страх, что и в день, когда он избивал меня ногами.

Моя мать была единственным человеком, сохранившим абсолютное, пугающее спокойствие. Она сидела в своих покоях, перебирала четки и отдавала короткие приказы. Капкан, который она так долго и терпеливо готовила, захлопнулся. Наживка сработала. Медведь попал лапой в стальной зажим.

Наступил вечер 23 августа. День накануне праздника Святого Варфоломея.

Я ни когда не забуду этот вечер. Сгущающиеся сумерки не принесли ни капли прохлады. Воздух в Лувре был тяжелым, спертым, пропитанным запахом пота и горячего воска. Во дворце творилось что-то странное. По коридорам сновали люди с бледными, решительными лицами. Шепотки, зловещие шепотки доносились из каждого темного угла. Кто-то точил оружие, кто-то раздавал белые повязки. Гвардейцы швейцарской гвардии, обычно расслабленные, теперь стояли навытяжку, сжимая алебарды так, что белели костяшки пальцев.

После ужина, на котором ни кто куска не мог проглотить от напряжения, я пошла в спальню королевы-матери, как того требовал этикет.

Мать сидела на стуле, неестественно прямая, ее лицо напоминало гипсовую маску. Рядом с ней сидела моя старшая сестра Клод, герцогиня Лотарингская. Клод была доброй, мягкой женщиной, совершенно не приспособленной к ядовитой атмосфере нашего дома. Когда я вошла, она посмотрела на меня, и я увидела, что ее глаза красные и опухшие от слез.

— Доброй ночи, мадам, — я присела в реверансе.

Екатерина Медичи даже не кивнула. Она буравила меня своим тяжелым, лягушачьим взглядом.

— Иди спать, Марго, — холодно бросила она. — Иди в покои своего мужа.

Я уже повернулась к двери, когда Клод вдруг вскочила с места, подбежала ко мне и вцепилась в мои руки. Ее пальцы были ледяными, ее трясло.

— Нет! Матушка, умоляю! — зарыдала она, прижимаясь ко мне. — Не пускайте ее туда! Сестренка, ради всего святого, останься сдесь! Не ходи к нему! Тебя там убьют!

Внутри у меня все похолодело. Мое чуство опасности, обостренное до предела, закричало в голос. Я посмотрела на сестру, затем на мать.

Екатерина Медичи медленно встала. В ее движениях была угрожающая, тяжелая грация хищника. Она подошла к Клод, оторвала ее от меня и с силой отшвырнула на кресло.

— Замолчи, идиотка! — зашипела мать, и в ее голосе зазвучал неприкрытый яд. — Ты хочешь все испортить? Если она не пойдет к мужу, еретики что-то заподозрят!

— Но ее же убьют! — захлебываясь слезами, пискнула Клод. — Если они начнут сопротивляться, они убьют ее первой!

— Если Богу будет угодно, она останется жива, — ледяным тоном ответила королева-мать, поправляя кружева на рукаве. — А если нет.. значит, такова ее судьба. На алтарь Франции иногда нужно класть и собственных детей. Иди, Маргарита. И чтобы я больше не слышала ни слова.

Она смотрела на меня. Я смотрела на нее. И в этот момент я поняла, что она действительно готова пожертвовать мной. Триста тысяч экю были уплачены, гугеноты собрались в одной клетке. Приманка больше не нужна. Если в грядущей бойне Наваррский проткнет меня шпагой от отчаяния — что ж, мать просто устроит мне пышные похороны.

Я не сказала ни слова. Я отвернулась, вышла из покоев и пошла по длинной темной галерее.

Мои шаги гулко отдавались от каменных сводов. Сердце колотилось так сильно, что мне казалось, его стук слышен всему Лувру. Я знала, что иду в ловушку, но бежать было не куда. У дверей стояли стражники с факелами, их лица были суровы и скрытны.

Когда я вошла в свои покои, там было полно людей. Тридцать или сорок гугенотских дворян из свиты моего мужа. Они сидели на сундуках, стояли, прислонившись к стенам, пили вино и громко, с яростью обсуждали ранение Колиньи. Они клялись отомстить, требовали от Генриха Наваррского немедленно пойти к королю и вырвать правосудие силой. Наваррский сидел на краю кровати, мрачный, как туча, и грыз ногти.

Меня они даже не заметили. Я была для них пустым местом, просто католической мебелью. Жилонна, дрожа от страха, помогла мне раздеться. Я легла в постель, натянув простыню до самого подбородка. Духота была не выносимой. Пот струился по моему телу, сорочка прилипла к спине.