Страница 21 из 66
Гугеноты спорили до самой глубокой ночи. Их хриплые, возбужденные голоса били меня по натянутым нервам, как молотки по наковальне. Я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в полумрак комнаты, освещенный лишь парой оплывших свечей. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью.
Наконец, когда за окнами уже начала сереть мгла, Генрих Наваррский встал.
— Идемте, — хрипло приказал он. — Мы спустимся во двор и будем играть в мяч, пока король не проснется. А потом мы потребуем правосудия.
Они гурьбой вывалились из спальни. Дверь захлопнулась. Я осталась одна в огромной, душной комнате. Жилонна заперла дверь на засов и, свернувшись калачиком на коврике у моих ног, мгновенно заснула тяжелым, нервным сном.
А я не могла уснуть. Мое тело было натянуто, как тетива арбалета. Воздух в комнате сгустился, стал почти осязаемым. Мне казалось, что из каждого угла на меня смотрят пустые глазницы черепов.
Тишина, наступившая после ухода гугенотов, была еще страшнее их криков. Это была неестественная, плотная тишина. Тишина перед ударом топора, когда палач уже занес его над плахой.
Я лежала, прислушиваясь к биению собственной крови в висках. И вдруг сквозь эту мертвую тишину ночного Лувра прорвался звук. Сначала тихий, шаркающий, затем все более явственный. Это был звук тысяч осторожных шагов по каменным плитам двора. Звук тихо лязгающего металла.
По спине пробежал ледяной холод, несмотря на невыносимую духоту. Я поняла, что замок окружен. Я поняла, что матушкина жатва началась.
Где-то далеко в ночи, разрывая душный августовский мрак, тяжело и страшно ударил колокол церкви Сен-Жермен-л’Осеруа. Это был не призыв к мессе. Это был набат.
Ад открыл свои врата, и из них хлынули демоны.