Страница 96 из 99
— Как это произошло? — голос Каллума сделался хриплым и угрожающим.
— Стрела лишь задела… — я не успела договорить.
Каллум резко оторвал полосу тонкой ткани от моего рукава и со всей силы перетянул мне руку выше раны, перекрывая кровоток. А затем, не говоря больше ни слова, он низко наклонился и прижался своими бледными, бескровными губами прямо к сочащемуся порезу.
Моё плечо полыхало диким, невыносимым жаром, поэтому его губы показались мне обжигающе ледяными, словно кусок речного льда. Я не успела опомниться, как от резкой боли моё сознание на миг прояснилось: Каллум с силой всосал отравленную кровь и с глухим рычанием сплюнула тёмно-пурпурную жижу на траву.
Дыхание моё участилось. По тому, каким отрешённым и смертоносно-холодным стало выражение его красивого лица, я окончательно поняла — стрела наёмного убийцы была пропитана смертельным ядом. Но Каллум не останавливался. Он снова припал к ране, высасывая вторую порцию, затем третью…
Густые капли отравленной крови одна за другой брызгали на чёрный обсидиан, выпавший из перевернувшейся шкатулки. Редкий самоцвет жадно впитывал в себя эту багровую влагу, покрываясь зловещими, сверхъестественно красивыми алыми прожилками.
В этот момент в моей слабеющей памяти вдруг всплыли обрывки из прошлой жизни. Я вспомнила, как после моей смерти Каллум в ярости до основания истребил весь род барона Торна. Когда перепуганный до смерти дядя, дрожа всем телом, умолял о пощаде и протягивал ему древнее сокровище своего дома — старинный фамильный камень, Безумный Регент лишь снисходительно улыбнулся и тихо произнёс:
«Я слышал, что самоцветы, вскормленные человеческой кровью, становятся истинными шедеврами»
.
Значит, это не было пустой жестокостью. Всё повторилось.
— Надо же… Камень, вскормленный кровью, и правда выглядит завораживающе, — наперекор подступающему бреду я нашла в себе силы слабо пошутить и приподняла подрагивающую руку, чтобы мягко стереть тёмную каплю, запятнавшую уголок его глаза.
Но мои пальцы дрожали слишком сильно. Маленькая, похожая на алую фасолину капля лишь размазалась по его мертвенно-бледной коже, делая его облик ещё более пугающим.
Я бессильно опустила руку и просто прижалась лбом к его крепкому плечу, чувствуя, как с каждым выдохом жизнь уходит из меня.
— Вейн… скажи честно, я умираю?
Полуопущенные, густые ресницы Каллума едва заметно дрогнули, и он медленно поднял на меня взгляд. На фоне догорающего, кровавого заката его холодные губы были испачканы моей тёмной кровью, а глаза, подобные тому самому зловещему обсидиану, казались абсолютно чёрными, бездонными и пугающими, с едва различимым потусторонним багровым отливом.
У меня больше не осталось сил разбираться, какая бездна безумия и отчаяния бурлила сейчас в глубине его зрачков. Тяжёлое онемение стремительно поднималось от плеча к шее, безжалостно захватывая моё сознание.
— Каллум… за всю свою жизнь я ни разу ни о чём тебя не просила… — вечерний ветер нежно тронул мои ресницы, которые весили теперь целую тонну, закрываясь сами собой от смертельной сонливости. Я продолжала говорить, и мой голос срывался на едва различимый шёпот: — Если я всё-таки умру… умоляю, не запирай моё тело в своём тайном подземном покое… Я… я до смерти боюсь темноты.
— Тсс, тише, — Каллум вдруг резко прижал палец к моим сухим губам.
Он наклонился к самому моему уху, и его дыхание обожгло кожу — в его голосе звучало упрямое, непреклонное и в то же время пугающе нежное безумие.
— Моя госпожа не умрёт. Я никому во всей Вселенной не позволю забрать вас у меня.
Я всегда всем сердцем ненавидела жестокость и кровопролитие, и ради меня он уже очень долгое время никого не лишал жизни. Но сейчас… все запреты были сорваны.
— Закрой глаза, — Каллум мягко накрыл своими ладонями моё лицо, полностью лишая меня обзора, и прошептал: — Мне нужно расчистить нам путь домой.
Мои ресницы, точно крылья бабочки, едва заметно скользнули по его сухой, прохладной ладони, и я послушно, из последних сил кивнула: — Хорошо.
Каллум бережно заправил прядь моих мокрых волос мне за ухо, медленно поднялся на ноги и ровной, тяжёлой поступью направился к мосту, где всё ещё звенели клинки.
Я всё же не удержалась и слегка приоткрыла глаза. Сквозь мутную, плывущую пелену ускользающего сознания я видела, как тела убийц одно за другим, точно тяжёлые мешки, с глухим треском сыпались с высоты каменного парапета прямо в тёмную воду канала.
Всё происходило с пугающей, молниеносной быстротой. Я знала: с такими людьми, как Каллум Рейн, происходило странное правило — чем сильнее внутренний хаос и потеря контроля, тем более безмятежным и ледяным становится их лицо.
Сквозь мутную, плывущую пелену ускользающего сознания я всё ещё видела его. Мои веки весили тонну, яд стремительно парализовал тело, но я цеплялась за остатки трезвого ума, не в силах отвести взгляд от страшной сцены на мосту.
Того убийцу, который держал отравленный самострел, Каллум оставил напоследок. На его лице не было ни ярости, ни искажающего черты гнева — лишь абсолютное, мертвенное хладнокровие, от которого кровь стыла в жилах куда сильнее, чем от любого крика. Наперекор бушевавшей вокруг бойне, движения Каллума оставались пугающе размеренными, ленивыми и изящными. Медленно подняв с окровавленной земли чей-то брошенный меч, он подошёл к зашедшемуся в ужасе мужчине и аккуратно, почти бережно приставил остриё к самому его носу.
— Какой рукой ты посмел ранить её? Левой? — его голос прозвучал тихо, вкрадчиво, с той невыносимой, вежливой монотонностью, которая лишала человека последней надежды.
Когда убийца в панике попытался отползти назад, Каллум даже не нахмурился. Короткий, молниеносный росчерк стали. Я в ужасе наблюдала, как отрубленная рука несчастного вместе с зажатым в ней самострелом взлетела высоко в воздух, очертив в лучах умирающего солнца жуткую, багровую дугу.