Страница 90 из 99
Сесилия уверенно кивнула: — Истинные чувства невозможно утаить от самой себя. Этот человек будет неосознанно всплывать в твоих мыслях снова и снова.
Я погрузилась в молчание, обдумывая её слова. И ведь правда — в последнее время я ловила себя на том, что думаю о Каллуме постоянно.
Прошедший путь тянулся от леденящего страха и глубокого сожаления прошлой жизни до прощения и странного доверия в нынешней. От нашей первой преднамеренной встречи на жестокой Арене Зверей, где я преследовала свои скрытые цели, до его безумных, регулярных нарушений всех мыслимых правил ради того, чтобы уберечь меня от малейшей опасности... Каждое событие, каждое его действие оставило неизгладимое клеймо на моей душе.
Сама того не замечая, за две прожитые жизни мы успели пережить столько взлётов и падений, разделив одну судьбу на двоих.
Неужели это безумие и было тем, что зовут любовью?
Я не знала наверняка. Мои самые близкие и интимные прикосновения к Каллуму включали в себя абсолютно всё, кроме нормальных разговоров о нежных чувствах.
Но что в таком случае чувствовал сам Каллум? Что творилось в его тёмной, истерзанной бездне?
— Сестрица, скажи мне... — мои мысли закружились неистовым вихрем, а яркий солнечный луч, пробившийся сквозь окно кареты, мягко осветил моё взволнованное лицо. Я тихо спросила: — Если человек обрёл самую дурную, зловещую славу во всём мире, если он неописуемо жесток и без конца мучает ту, что находится рядом с ним... Но после её внезапной смерти он заживо сходит с ума, сохраняет её безжизненное тело в ледяном гробу и наотрез отказывается предавать земле — это можно назвать любовью?
Сесилия на мгновение задумалась, а затем мягко произнесла: — Я думаю, да. Самой настоящей.
— Но разве это не является всего лишь болезненной, маниакальной одержимостью, граничащей с абсолютным безумием? — возразила я, вспоминая прошлое.
В ту кошмарную ночь в дворцовом коридоре Каллум сам, ничуть не стыдясь, бросил мне в лицо слова о том, что вещи, которые служат ему верой и правдой, должны быть навечно заперты под замок в его личной клетке.
— А кто сказал, что маниакальная одержимость — это не форма любви? — Сесилия мягко рассмеялась. — Пленение, изоляция, даже жестокое обращение... У истинных злодеев и монстров свои, извращённые и пугающие способы любить тех, кто им дорог.
Вероятно, осознав, что её слова звучат слишком вольно и неподобающе для благородной дамы, Сесилия испуганно прикусила губу и мгновенно умолкла.
Брошенный камень оставляет на воде глубокие круги. Мои губы слегка приоткрылись от потрясения. Спустя долгую паузу я с крайним изумлением спросила: — Откуда... откуда тебе известны такие пугающие вещи, сестрица?
После долгих смущённых вздохов и невнятного бормотания Сесилия наконец призналась едва слышным шёпотом: — Мне частенько бывало невыносимо скучно в моих девичьих покоях до замужества, и я.… читала слишком много самых разных книг.
Её признание заставило меня внутренне содрогнуться от смеха: её литературный вкус простирался от приличной высокой поэзии до весьма сомнительных, запретных любовных романов и мрачных новелл, где описывались принуждение, похищения и насильно взятая любовь. Хрупкая Сесилия оказалась весьма начитанной особой.
Выслушав её, я посмотрела на свою юную невестку совершенно иными глазами, после чего повернулась к окну, вновь погружаясь в собственные мысли.
Мои эмоции взмывали вверх и падали в бездну, отказываясь приходить в равновесие. На душе было неспокойно.
Неужели всё обстоит именно так, как сказала Сесилия? Я медленно опустила затрепетавшие ресницы.
К огромному сожалению, я никогда не смогу вернуться в тот кошмарный замок из прошлой жизни, чтобы спросить того, прежнего Каллума напрямую.
А прямо сейчас рядом со мной находился лишь маленький, дикий и верный безумец Вейн Трой, который без колебаний готов был отрезать мои волосы ради моего спасения или есть жгучий перец, превозмогая боль, лишь бы угодить мне...
И самое страшное — очень скоро даже этот послушный Вейн Трой перестанет принадлежать мне, вернув себе тёмную корону Принца-регента.
От этой мысли моё сердце болезненно сжалось, наполнившись одновременно обжигающим теплом и невыносимой, щемящей меланхолией.
***
Улица Четырёх Ветров издавна славилась своими ювелирными лавками и редкими минералами. Самым большим и роскошным заведением здесь была «Лазурная мастерская». Её хозяин, прожжённый и невероятно хитрый купец, припрятывал уникальные, дорогостоящие самоцветы на втором этаже, куда пускали исключительно благородных особ и титулованных господ.
Обстановка верхнего зала поражала изысканностью: стены были затянуты дорогим бархатом, а для увеселения почтенной публики здесь без умолку играли приглашённые музыканты на лютнях и арфах.
Пока Сесилия увлечённо выбирала кольцо из ледяного кварца, подходящее для основы её памятного темляка, мне было совершенно нечем заняться. Я лениво бродила вдоль застеклённых витрин, где на бархатных подушечках покоились всевозможные ювелирные изыскания.
Внезапно я замерла, как вкопанная. Мой взгляд оказался намертво прикован к необработанному куску чёрного обсидиана размером с ладонь.
Этот редкий камень обладал невероятно густым, глубоким цветом, но при этом его текстура оставалась безупречно гладкой, без единой прожилки или посторонней примеси. Он выглядел так, словно был рождён из застывшего чёрного льда, или будто саму бездонную ночную тьму Остерхольда умудрились сжать и заточить в этот малый объём.
По какой-то необъяснимой причине я мгновенно вспомнила утончённые руки Каллума Рейна.
Его кожа всегда оставалась мертвенно-бледной, фарфорово-белой, словно нетронутый заморозок. Без сомнения, если бы эти длинные, изящные пальцы лениво перебирали столь мрачный, иссиня-чёрный минерал, это зрелище создало бы невыносимо прекрасную, пугающе величественную и аристократичную картину.
Скрытая за плотной вуалью своей широкополой шляпы, я невольно смягчила взгляд. Сердце предательски затрепетало, и я окончательно приняла решение.
Это был идеальный, самый лучший подарок для моего дикого гвардейца.
— Этот камень прибыл к нам совсем недавно, над ним ещё не трудился резчик, — заметив, что я неподвижно стою перед витриной, купец тут же услужливо склонился в поклоне. — Если достопочтенная госпожа соблаговолит приобрести этот кусок, наши лучшие мастера придадут ему любую форму по вашему первейшему приказу.