Страница 77 из 99
Глава 21
Элара Валериус
Когда Каллум держал в руке этот злосчастный кубок, разноцветные шёлковые нити амулета долголетия покачивались на его сильном, крепком запястье. Этот контраст невероятно чётко подчёркивал длину и изящество его холодных, неестественно белых пальцев. На первый взгляд он казался бесстрастным, безупречным и капризным небожителем, сошедшим со старинного полотна. Но сейчас в его облике, вопреки всему, проступила едва уловимая, опасная чувственность.
Я заворожённо смотрела на него, думая, что всё дело в его излюбленной привычке. Каллум Рейн практически никогда не делал первый шаг сам. Что в моей прошлой жизни, когда он упивался безграничным, жестоким контролем над Остерией, что сегодня, когда он заставил меня забирать пилюлю с его собственной груди, — он предпочитал сидеть неподвижно. Сидеть с ленивым спокойствием хищника и плести невидимые сети, искусно завлекая меня в ловушку, чтобы я сама шла на живца.
— Почему моя молодая госпожа так пристально на меня смотрит?
Каллум снова прижал бледные губы к едва заметному розовому следу на ободке кубка. Он сделал это с лёгким, намеренным нажимом, а затем принялся нежно, почти интимно поглаживать тонкими пальцами глиняные бока сосуда. В его антрацитовых глазах блеснула издевка: — Это ведь всего лишь обычный кубок. Моей госпоже так жаль расставаться со своей вещью?
У меня закралось стойкое подозрение, что этот невыносимый парень творит всё это абсолютно намеренно.
— Хватит с тебя, — я поспешно прижала ладони к своим пылающим щекам, решив, что выше моего достоинства ввязываться с ним в глупый спор.
Каллум тем временем осушил несколько кубков подряд. Его глубокие, мёртвые глаза были полуприкрыты густыми ресницами. По его расслабленному лицу было видно, что он искренне смакует благородный напиток из Башни Лазурного Небосвода, наслаждаясь каждым глотком.
Из-за утреннего приёма сильного противоядия мне было строго-настрого запрещено прикасаться к алкоголю. Поэтому я безвольно сидела рядом, наблюдая за ним, и, поддавшись его непривычно мягкому настроению, слегка приподняла уголки губ. Я произнесла тихо, вкладывая в свои слова всю нежность, скопившуюся в сердце: — Знаешь… если в будущем у тебя на душе станет тяжело или появятся какие-то мрачные думы, ты можешь говорить мне об этом прямо. Не нужно прятать всё глубоко внутри и вариться в собственной желчи. Если постоянно носить в себе эти удушающие обиды, можно окончательно лишиться сил. Это ведь так изнурительно!
В моей прошлой жизни мысли Безумного Регента были слишком пугающими, запутанными и абсолютно непостижимыми. Это породило между нами целую пропасть из страшных недоразумений и пролитой крови. Но в этой жизни, пока колесо судьбы ещё не сделало свой роковой оборот и у меня оставалось время, я была обязана помочь ему измениться. Вытащить его из той тьмы, куда он сам себя замуровал.
Каллум медленно оторвал взгляд от винного кубка. Плещущаяся на дне багровая влага призрачным, зловещим отблеском отразилась в его антрацитовых зрачках. Он посмотрел на меня с негласным вызовом и вкрадчиво спросил: — Моя госпожа говорит эти красивые слова своему верному рабу Вейну Трою… или всё-таки принцу Каллуму Рейну?
Его вопрос был с двойным дном, изощрённой и хитрой ловушкой.
Если бы я ответила, что обращаюсь к скромному стражнику Вейну, это прозвучало бы непозволительно интимно и двусмысленно для благородной девушки. Но если бы я призналась, что говорю с принцем Империи Остерии, это выглядело бы как жалкая, трусливая лесть перед его высоким титулом…
Мои ресницы дрогнули, поймав полуденный луч солнца, льющийся из раскрытого окна. Я мягко, совершенно безмятежно улыбнулась ему в ответ: — Будь то Вейн или Каллум… Разве всё это — не ты?
Каллум издал короткий, глухой смешок, явно удовлетворённый моим ответом.
— И тебе совсем нечего мне сказать в ответ? — с надеждой спросила я, подавшись немного вперёд.
В той, прошлой жизни я соткала для Каллума бесчисленное множество шёлковых платков, расшила десятки мешочков для благовоний и лично сшила не одну пару обуви. Но за все те тёмные годы я так ни разу и не услышала от него простого, человеческого «спасибо». Он принимал мои дары как должное, с леденящим душу равнодушием.
Каллум, разумеется, мгновенно уловил этот просящий, выжидающий блеск в моих глазах. Он медленно опустил веки, переводя взгляд на пятицветный плетёный оберег, плотно обхватывающий его левое запястье.
В его груди зародился низкий, бархатистый смех, от которого по моей коже пробежали мурашки: — Будьте спокойны, моя молодая госпожа. Этот подарок я стану беречь пуще прежнего и буду носить его исключительно близко к телу.
Он намеренно сделал весомый, почти интимный акцент на словах «близко к телу». В моей памяти тут же вспыхнул образ той шёлковой абрикосовой ленты, которую он так долго и упрямо не снимал со своей руки…
На сердце разлилось приятное, щемящее тепло. Впрочем, мне казалось, что заходить так далеко вовсе не обязательно. Ведь в прошлом, сколько бы я ни расшивала для него вещей, я ни разу не видела, чтобы он относился к ним с трепетом. Похоже, в этой временной петле всё перевернулось с ног на голову — теперь его страсть к моим вещам граничила с каким-то пугающим, безумным собственничеством.
Пока я размышляла об этом, Каллум лениво откинулся на спинку стула и вальяжно протянул: — Что ж… В будущем я обязательно преподнесу моей госпоже достойный ответный дар. Я подарю вам прочную, красивую цепь.
— Цепь? Серьёзно? — я удивлённо приподняла брови.
— Абсолютно, — Каллум выдал эту фразу с поразительным, неприкрытым бесстыдством, а на его губах заиграла змеиная улыбка. — Наша молодая госпожа ведь прекрасно знает: я — самое благодарное существо в этой Империи. Я всегда плачу добром за оказанную мне милость.
Я посмотрела на него со смесью глубокого подозрения и безотчётной тревоги. Глядя на то, как изгибаются его бледные губы в этой призрачной, довольной усмешке, я отчётливо почувствовала: в его словах крылся какой-то иной, зловещий и пугающий смысл, который мне ещё только предстояло разгадать.
***
Евнух Северус
Сразу после Праздника Летнего Солнцестояния на Остерию обрушилось иссушающее, по-настоящему знойное лето. Но вместе с удушающей, изнуряющей жарой в коридорах королевского дворца поднялись и мутные, зловещие волны скрытых интриг. Политический воздух Остерхольда дышал смертоносной бурей.