Страница 76 из 99
С этими словами я ловко выудила из рукава пятицветный шнур долголетия и принялась аккуратно обвязывать его вокруг широкого запястья Каллума. Его кожа была болезненно-белой, холодной как лёд, и яркие шёлковые нити оберега смотрелись на ней с каким-то неописуемым, диким и в то же время изысканным изяществом. Это было пугающе красиво — словно живые цветы распустились на мраморном надгробии.
Каллум опустил длинные ресницы, не отрываясь и словно заворожённый наблюдая за моими быстрыми, тонкими пальцами, которые ловко вязали узелки. Глухим голосом он спросил: — Молодая госпожа сама сплела это?
Я честно и открыто кивнула: — Угу. Вчера ты велел мне хорошенько подумать и разобраться в собственных мыслях. Знаешь, пока я плела этот оберег, я действительно много о чём размышляла.
Я затянула последний узелок на его руке, стараясь говорить, как можно спокойнее: — Вчера в поместье не произошло ничего из ряда вон выходящего. Просто дворовые девки и слуги из-за безделья принялись распускать глупые сплетни о моём возможном замужестве… Я уже жестоко отчитала их за это и запретила разевать рты.
Я заметила, как его ладонь, лежавшая на столе, едва уловимо напряглась, а кончики пальцев судорожно дернулись. Эта мимолётная реакция выдала его с потрохами.
Подавив торжествующую улыбку, я продолжила: — В ближайшие годы я вообще не планирую выходить замуж. Да и, признаться честно, в этой жизни я вряд ли смогу посмотреть на какого-то другого мужчину. А что касается Адриана Августа… Между нами нет ничего, кроме чистой, братской привязанности. Мы просто дружили в детстве, не более того.
Пальцы Каллума, которые до этого нервно подрагивали, вдруг замерли. В следующее мгновение он расслабился и принялся лениво, размеренно постукивать по столу. Тук. Тук. Тук. Этот звук эхом отдавался в тишине комнаты.
— И зачем только молодая госпожа снисходит до подобных объяснений перед простым слугой? — Каллум подпёр голову ладонью и уставился на меня в упор. Его тон оставался нарочито равнодушным, однако в голосе больше не было той леденящей, режущей слух жестокости, что сквозила вчера. В нём появилось едва заметное, странное тепло.
— Почему бы и не объяснить? — я смело встретила его глубокий, затягивающий в бездну взгляд, с трудом сдерживая победную улыбку. — Вдруг кто-то воспринял эти глупые слухи слишком близко к сердцу и надумал себе лишнего? Ну вот, готово.
Каллум приподнял руку, лениво покачивая запястьем и разглядывая разноцветный оберег. Символ долголетия и божественного благословения на руке безжалостного чудовища, чьи пальцы были по локоть в крови, выглядел как изощрённая, откровенная насмешка над богами Остерии.
Но, судя по всему, этот подарок пришёлся ему по душе.
— Слишком кричаще, — капризно выказал он своё недовольство, однако его взгляд намертво приковался к пяти ярким нитям, а уголки губ дрогнули, расплываясь в едва заметной, довольной дуге.
— На тебе даже самые кричащие вещи выглядят безупречно, — хмыкнула я. И это не было дежурной лестью. В обеих моих жизнях я не встречала мужчины красивее и опаснее, чем он.
Каллум снова качнул рукой, заставив шнурок повернуться, и тихо, зловеще рассмеялся: — Что ж, эти три дня мучительного приёма лекарств определённо не прошли даром. У нашей молодой госпожи рот стал сладким, как мёд.
При упоминании тех двух постыдных, заставляющих сердце бешено колотиться способов, которыми он вливал в меня противоядие, мои щёки мгновенно обдал яростный жар. Чтобы скрыть смущение, я поспешно прокашлялась и попыталась перевести этот опасный разговор в более пристойное русло: — В Праздник Солнцестояния положено пить полынное вино. Это свежий привоз из Башни Лазурного Небосвода — лучшей винокурни столицы. Скорее попробуй.
Сегодня Каллум Рейн явно пребывал на редкость в благодушном настроении и был на удивление покладист. Послушавшись моих слов, он неторопливо потянулся к кувшину и налил хмельной напиток в кубок…
В тот самый кубок, из которого я только что жадно пила чай, пытаясь заглушить горечь пилюли.
— Постой, это же мой… — я испуганно дёрнулась, собираясь остановить его и предложить чистую посуду, но слова застряли у меня в горле.
Я впала в ступор, наблюдая, как Каллум с изящной дерзостью берёт кубок, медленно поворачивает его в своих пальцах и прижимается губами в точности к тому месту, где моя бледная помада оставила едва заметный, призрачный след.
Он сделал медленный, неторопливый глоток. Розовый отпечаток моих губ на мгновение перекрыл его собственные бледные губы, оставив на них едва уловимый, яркий штрих румян, который он тут же чувственно слизнул кончиком языка.
— …уже использованный кубок, — совершенно растерянно, в полном оцепенении закончила я свою фразу, чувствуя, как земля уходит из-под ног от этого интимного, безумного жеста.