Страница 7 из 99
Я почувствовала, как шаги Вейна на мгновение едва заметно замедлились, но уже в следующий миг он пошёл дальше, словно ничего не случилось.
— Мы почти на месте госпожа, потерпите ещё немного, — его голос прозвучал непривычно хрипло, а шаг стал стремительнее.
Спустя какое-то время движение прекратилось. Вейн бережно опустил меня на широкую кушетку. Вокруг по-прежнему царил абсолютный мрак, не озаряемый ни единым проблеском света; в воздухе явственно ощущался застоявшийся, сырой холод давно заброшенного подземелья.
Вейн присел на край ложа. Чуть наклонившись ко мне в темноте, он безошибочно нашёл взглядом мой силуэт и тихо произнёс: — Это место за пределами Храма. Моя госпожа может ни о чём не беспокоиться.
Только оказавшись совсем близко, он, должно быть, понял, что меня бьёт сильная, неукротимая дрожь. Но это была не та дрожь, которую вызывает плотское вожделение — я трепетала от самого настоящего, парализующего ужаса. Одиночество, замкнутое пространство и темнота… Всё точь-в-точь как в тот злосчастный день в кладовой поместья Торна, когда я точно так же сжималась в комок, обнимая собственные колени.
— Моя госпожа боится темноты?
Вейн словно разгадал мои мысли. Он приподнялся, опираясь рукой о край кушетки. Но стоило ему сделать движение, чтобы отойти, как я в панике мёртвой хваткой вцепилась в его запястье. Я была уверена, что моя горячая, лишённая сил ладонь обжигала его кожу своим неестественным жаром.
Уголки губ Вейна слегка дрогнули в полуулыбке. Он мягко коснулся моих пальцев, успокаивая: — Я лишь зажгу лампы.
Моя рука на его запястье задрожала и медленно, нехотя разжалась. Вейн привычным движением извлёк огниво и, держась за спиной, поочерёдно зажёг масляные светильники на всех четырёх стенах. Вспыхнувшее пламя мгновенно отбросило его тень на каменную кладку — высокую, суровую, похожую на замершего в прыжке хищного зверя.
***
Каллум Рейн
Как только свет светильников разогнал леденящий мрак подземелья, я загасил фитиль огнива и повернулся к кушетке. Элара лежала, беспомощно свернувшись калачиком, и из её груди вырывались тихие, надрывные стоны. Вспыхнувший огонь озарил её пунцовые, лихорадочные щёки и яркую, пугающую красноту на губах.
Я нахмурился. Отбросив огниво в сторону, я шагнул к ней и грубовато, но властно прижал палец к её горячим губам: — Не кусай себя. Это бесполезно.
Её глаза были плотно закрыты, а зубы до предела стиснуты. Только тогда я заметил то, от чего внутри всё перевернулось: эта кровь была вовсе не от покусанных губ. Она тёмной струйкой просачивалась сквозь зубы — Элара с такой безумной, противоестественной силой сдерживала рвущуюся наружу «Пыльцу Слепого Искушения», что лопались сосуды. Ещё немного этого упрямого сопротивления, и её слабое сердце просто сгорит. Она убьёт себя собственной гордостью.
Мой взгляд мгновенно потемнел. Ярость и глухое раздражение на её глупую стойкость затопили разум. Я резко перехватил её хрупкий подбородок, заставляя подчиниться
— Открой рот.
Я силой разомкнул её стиснутые челюсти своими губами. Элара судорожно повернула голову и выплюнула скопившуюся кровь прямо на мои пальцы. Подобно выброшенной на берег, задыхающейся рыбе, она бессильно припала к моей груди, жадно и прерывисто хватая ртом холодный воздух тайника.
На мои губах остался след её горячей, сладковатой крови. Я долго, немигающе смотрел на эту строптивую девчонку, чувствуя, как внутри закипает ядовитый коктейль из ревности и обладания, а затем тихо, зловеще рассмеялся: — Моя госпожа готова зайти так далеко ради своего Адриана Августа?
На моём лице заиграла блистательная, торжествующая улыбка, но глаза оставались леденящими. Мне хотелось причинить ей боль этими словами, вытравить из её головы любого, кроме меня. Но Элара меня не слышала. Её затуманенный, угасающий взор был прикован к моим искусанным губам, обагрённым её же кровью. Я чувствовал, как каждая клеточка её тела кричит об одном — подойти ещё ближе, сдаться, раствориться во мне. Её плоть уже капитулировала, но сознание всё ещё отчаянно, из последних сил цеплялось за остатки своей придуманной чести. Всё её существо буквально разрывалось на части, а из-под закрытых век непрерывным потоком катились горькие слёзы.
В этот миг она казалась мне хрупкой, уязвимой до глубины души. Смотря на её дрожащие плечи, было трудно вспомнить, что она — дочь сурового генерала Дамиана Валериуса, выросшая в железных стенах военного дома. Я никогда прежде не видел её слёз. Никогда. И этот блеск влаги на её ресницах, отражающий пламя ламп, будил во мне опасного, голодного зверя.
И всё же, вглядываясь в её плачущее лицо, я разглядел то, что заставило мою издевательскую улыбку застыть и медленно сойти на нет. Безмолвную, но непоколебимую решимость. Элара скорее согласится умереть прямо здесь, захлебнувшись кровью, но не предаст себя.
В следующее мгновение, собрав какие-то нечеловеческие крохи жизненных сил, она выхватила из своих растрепавшихся волос острую шпильку и с размаху занесла её над собственным левым плечом, собираясь отрезвить разум вспышкой чистой боли.
Дзинь!
Я среагировал быстрее, чем успел подумать. Перехватив её тонкую руку на лету, я выбил оружие — шпилька с металлическим звоном отлетела и покатилась по каменному полу. В моей груди громыхнуло что-то тяжёлое, дикое. Внутри меня в один тугой узел связались полярные, безумные вещи: чистая, убийственная ярость от её глупого упрямства и какое-то болезненное, маниакальное восхищение этой скрытой силой. Мои губы сами собой растянулись в хищном оскале, который я не в силах был сдержать.
Я железной хваткой зажал её тонкое запястье и резко, до упора прижал его к каменной стене над её головой.
— Моя госпожа всегда так дорожила своей жизнью, — выплюнул я, тяжело дыша. — Этот поступок — верховная глупость.
В этот момент я, должно быть, казался ей пугающим, чужим монстром. Её взор окончательно потерял фокус. Она замерла под моей рукой, как беззащитный цветок, безвольно трепещущий под ударами бури.
— Вейн… Вейн… — едва слышно прошептала она, утыкаясь лицом в мою шею.
В её голосе отчётливо зазвучали плаксивые, жалобные нотки. Она искала защиты у того, кто сам являлся для неё главной угрозой. Этот шёпот, похожий на капризную, отчаянную ласку, опалил мою кожу.