Страница 56 из 99
Глава 15
Элара Валериус
Когда мои губы обожгла резкая, уколовшая боль, я судорожно нахмурилась. Но прежде чем из моей груди вырвался хоть какой-то звук, Каллум безжалостно зажал мои губы своей ладонью, полностью перехватывая инициативу.
— Моя госпожа… Будьте потише, — хрипло, обжигающе горячо выдохнул он мне у самых губ.
Я почувствовала, как его жёсткий большой палец медленно, с властным нажимом провёл по моей коже, размазывая выступившую каплю крови, словно он наносил на мои бледные губы дорогую, яркую румяну. Этот жест — такой до ужаса знакомый, такой пробуждающий — заставил всё моё тело судорожно содрогнуться. Меня будто насильно, с корнем вырвали из какого-то прекрасного, влажного сна и швырнули в ледяную реальность.
— Такая робкая, а всё равно сама пришла… — донёсся до моих ушей его тихий, едва различимый смешок, от которого повеяло знакомым холодом.
В груди спёрло дыхание. Полумрак его тесной каморки и тусклый свет одинокой свечи в моих глазах вдруг начали стремительно размываться, двоиться, превращаясь в очертания высоких напольных светильников и тяжёлых шёлковых балдахинов роскошного дворца. Моё сердце неистово колотилось в горле, я попыталась слабо, инстинктивно отстраниться, но мой затуманенный, влажный взгляд уже застыл на нём, не мигая.
Каллуму явно не понравилось моё минутное замешательство. Его ладонь, секунду назад неподвижно лежавшая на постели, резко взметнулась вверх. Он властно обхватил пальцами мой затылок, наклонил голову и вновь жёстко, требовательно прижался к моим губам.
Но я не могла закрыть глаза. Мои ресницы мелко, испуганно дрожали. На его воротнике мне вдруг померещились огромные, влажные иссиня-чёрные пятна свежей крови, которые расползались по ткани и капали прямо на покрывало.
В моём одурманенном разуме мертвенно-бледный, пугающий лик Безумного Регента из прошлой жизни полностью перекрыл юношеские черты стоявшего передо мной парня. Я в панике, мёртвой хваткой вцепилась пальцами в простыни, а моё тело начало неистово, дико дрожать.
Каллум, заметив моё странное, пограничное состояние, внезапно замер и слегка отстранился. В глубине его антрацитовых глаз закружились тёмные, опасные водовороты. Вглядываясь в мою бьющуюся крупную дрожь, он спросил сорвавшимся, глухим голосом: — Неужели моя госпожа больше не ценит собственную жизнь, раз готова терпеть эту муку, лишь бы не прикасаться ко мне?
— Прости… Пожалуйста, прости меня… — захлёбываясь слезами, прошептала я.
Удушливый страх подкатывал к горлу, но, вопреки этому ужасу, я, словно околдованная злой, непреодолимой силой, потянулась к нему сама. В моей душе плескался первобытный, дикий страх перед этим человеком, и всё же я снова и снова прижимала свои дрожащие губы к его — холодным, неподвижным.
Каллум опустил взгляд, пристально изучая мои трепещущие зрачки, но не двигался с места. Я знала, я помнила: третий приступ Пыльцы Слепого Искушения — самый жестокий, его галлюцинации затягивают жертву на мёртвую глубину. Но почему обычные люди под действием этого яда видят сладостные, прекрасные грёзы, а я обречена вновь переживать это адское, кровавое пекло?
— Что именно вы видите, моя госпожа, м-м? — тихо спросил он.
Мои пальцы безбожно смяли его воротник. Каллум поднял руку и грубовато перехватил пальцами мой подбородок, лишая возможности метаться и заставляя смотреть ему прямо в лицо.
Слёзы без остановки катились из уголков моих глаз, оставляя на пылающих щеках влажные дорожки. Я не слышала его вопросов, лишь непрерывно, как безумная, шептала одни и те же слова: «Прости меня… Прости…»
Его глаза потемнели от подступившего раздражения и глухой, непонятной мне злости.
— Госпоже так противно? Она не хочет? — резко спросил он.
Я с такой силой стиснула зубы, что из дёсен брызнула солоноватая кровь. Со стоном вскинув руки, я обхватила его шею — так хватаются за последнюю, спасительную соломинку над обрывом. Но в то же время в моём жесте было столько отчаяния, словно я до ужаса боялась утянуть этого невинного, ещё не совершившего своих зверств юношу за собой в бездну.
***
Каллум Рейн
Поначалу я решил, что в ней снова проснулось фамильное, гордое упрямство дома Валериусов, но очень быстро понял, что ошибся. В прошлые два раза в её глазах горел огонь яростного, упрямого сопротивления. Сейчас же там остались только чистая, концентрированная боль и смертельный страх.
— Я не хотела… Я не хотела причинить тебе вред…Прости меня…Прости, — донёсся до меня её бессвязный, прерывистый шёпот, когда я наклонился ближе.
Я на мгновение опешил, а затем из моей груди вырвался злой, циничный смешок. О чём вообще говорила моя госпожа? Что за чушь несла? Моё грязное, израненное тело, которое клеймили все, кому не лень…. Да я и сам был бы не прочь полоснуть по нему ножом ещё пару раз. Чего во мне можно было так отчаянно бояться повредить? Что эта изнеженная аристократка надеялась уберечь?
— Мне так больно… — навзрыд заплакала Элара, беспомощно утыкаясь лицом в мою шею.
Вся её кожа до самой линии ключиц вспыхнула пунцовым, лихорадочным жаром, источая сладкий, дурманящий аромат.
Я замер в нерешительности. Моя рука медленно, словно против моей воли, поднялась вверх и сделала то, чего я сам от себя никак не ожидал — я осторожно, почти неумело погладил её шёлковые, растрёпанные волосы, пытаясь успокоить.
Но это не могло унять её страданий. Я чувствовал: если всё продолжится в том же духе, то даже если Элара полностью очистится от яда, пережитая мука навсегда перевесит полученное удовольствие. Её хрупкий разум просто выгорит дотла.
После долгого, тяжёлого молчания, когда наше горячее дыхание окончательно смешалось, я резко разомкнул объятия. Потянувшись к низкому прикроватному шкафчику, я с глухим стуком выдвинул ящик и достал оттуда маленький флакон — то самое спасительное средство, которое мне тайно передала Ирэ.
— Откройте рот, госпожа, — приказал я. Мой голос прозвучал хрипло, отстранённо и непривычно глухо.
***
Элара Валериус
Я больше не слышала его слов. Разум окончательно захлестнул бушующий океан иллюзий, и я лишь безутешно рыдала, отчаянно и слепо ища хоть каплю тепла и спасения у его тела. Одержимая невыносимым жаром, я судорожно прижалась к его шее и до крови укусила холодную кожу, пытаясь заглушить собственную боль.