Страница 57 из 99
Каллум глухо простонал — то ли от неожиданной вспышки боли, то ли от раздражения. Его сильные пальцы жестко перехватили мои челюсти, силой оттаскивая мой кусающий рот от своей шеи. Он бесцеремонно сжал мои щеки, заставляя разомкнуть губы, и протолкнул внутрь горькую круглую пилюлю.
В то же мгновение на моем языке взорвалась невыносимая, неописуемая горечь. Она была настолько ядовитой и резкой, что на секунду выбила меня из лихорадочного беспамятства.
Пытаясь избавиться от этого отвратительного вкуса, я напрочь забыла о своей слабости. С жалобным, прерывистым поскуливанием я рванулась вперед, пытаясь перевалиться через край кровати, чтобы выплюнуть лекарство на пол.
— Не смейте выплевывать, госпожа, — ледяным тоном оборвал мои попытки Каллум.
Его тяжелые ладони мертвой хваткой вцепились в мои плечи и одним резким движением швырнули меня обратно на матрас.
— Глотайте, госпожа, если не хотите сдохнуть прямо здесь, — прорычал он над самым моим ухом.
Но я продолжала отчаянно и безрассудно бороться, изгибаясь всем телом и не желая подчиняться его воле. В антрацитовых глазах Каллума промелькнула опасная, глухая тьма. Не на шутку разозленный моим сопротивлением, он просто прижал мои мечущиеся запястья к постели, намертво зафиксировав их одной рукой. Навалившись сверху всем своим весом, он стремительно наклонился и запечатал мои губы своими. Его жесткий, бесцеремонный язык безжалостно протолкнул пилюлю, которая уже застряла у самого края моих зубов, обратно вглубь горла.
Я издала лишь пару глухих, сдавленных звуков, беспомощно и отчаянно брыкаясь ногами. Однако под его абсолютным, непреклонным давлением все мои судорожные попытки освободиться выглядели жалко — словно ничтожный муравей пытался пошатнуть вековое древо. Это было совершенно тщетно. Его сила подавляла, лишая всякой надежды на сопротивление.
Постепенно даже мое яростное, хриплое поскуливание сошло на нет. Мои силы иссякли, уступая место беззащитному, мелкому всхлипыванию. По моим щекам непрерывным потоком катились горячие слезы.
Каллум действовал пугающе терпеливо и расчетливо. Он медленно и тщательно «выпаивал» мне это лекарство, пока горькая пилюля окончательно не растворилась, и я не сглотнула ее до последней капли. Лишь после этого он приоткрыл свои темные, как ночные чернила, глаза и неторопливо, с какой-то тягучей неохотой отстранился от моих искусанных, пылающих губ.
***
Каллум Рейн
— Горько… — Элара судорожно сжала искусанные губы, а её глаза, покрасневшие от безудержных слёз, наполнились новой волной влаги.
Я медленно облизал собственные губы, на которых всё ещё оставался влажный след её поцелуя, и тихо, порочно усмехнулся: — И где же здесь горечь, госпожа?
Напротив, вкус был на редкость сладким.
Луна медленно катилась к западу, лениво смещая бледные тени деревьев за окном. Свеча на столе давно не подрезалась мной, и её пламя мерцало, источая тусклый, умирающий свет, который едва разгонял мрак моей каморки.
Дыхание Элары оставалось обжигающе горячим. Ей хватило покоя едва ли на то время, за которое можно выпить чашку чая, как к её телу вернулись остатки сил. Забыв о недавнем ужасе, она снова слепо и упрямо зарылась лицом в мою шею, ластилась к моей груди и ласково, беспомощно тёрлась о неё, словно ручной зверёк.
Настоящее противоядие от Пыльцы Слепого Искушения было безвозвратно утеряно. Это лекарство — лишь заменитель, который я заставил Ирэ наспех состряпать по изменённой формуле самого яда. Сроки поджимали, и пилюля не могла подействовать мгновенно. После её приёма остаточные токсины всё ещё лениво бродили в крови, но они по крайней мере больше не вызывали той адской, смертельной боли, способной разорвать сердце этой девчонки.
Признаться, изначально я пошёл на это лишь потому, что опасался собственной неопытности — вдруг в процессе «лечения» я упущу какую-нибудь мелочь? Этот флакон был моим запасным планом.
В конце концов, сейчас я питал к Эларе Валериус определённую, пусть и весьма извращённую симпатию. Мне совсем не хотелось, чтобы она заработала себе хронический недуг или, чего доброго, лишилась жизни по вине этого глупого покушения.
Но кто же знал, что она станет так неистово рыдать прямо в моих руках? Зачем нужно было с такой искренней, разрывающей душу мукой твердить, будто она не желает причинить мне вред? Каждое её безумное слово, каждый беззащитный жест против моей воли вонзались мне прямо в сердце, царапая его ржавыми гвоздями…
Я редко заключал сделки, которые не приносили мне выгоды, поэтому сейчас, эта неожиданная слабость внутри меня вызывала лишь глухое, опасное раздражение.
Я принялся бездумно, лениво перебирать её шёлковые волосы, холодным и отстранённым взглядом созерцая макушку девчонки, беззащитно уткнувшуюся в мою грудь. Моё лицо оставалось бесстрастным, когда я произнёс: — Госпоже не стоит испытывать моё терпение и злоупотреблять моей милостью.
Принять моё бесценное лекарство, а теперь требовать, чтобы я безропотно разбирался с последствиями её постыдного жара? С какой стати ей должна доставаться столь выгодная сделка?
Повозившись в моих руках ещё немного и поняв, что я остаюсь безучастным каменным изваянием, Элара капризно и туманно приоткрыла глаза.
Уголки её век покраснели, делая её образ невероятно уязвимым, беззащитным и оттого ещё более порочно красивым. Её обнажённые руки белели во мраке, словно чистейший морозный снег, а тонкую, хрупкую талию едва прикрывал мягкий неотбеленный шёлк ночной рубашки.
Мои пальцы, игравшие с её волосами, невольно замедлили ход. Я на мгновение замер в нерешительности, колеблясь между двумя одинаково заманчивыми перспективами: просто вырубить её точным ударом, чтобы прекратить это безумие, или прямо сейчас содрать с неё свои честные, причитающиеся мне «проценты» …
В конце концов я опустил взгляд и, словно вымещая нахлынувшую злость, грубовато схватил её изящную руку. Я приоткрыл рот и ощутимо укусил её нежные кончики пальцев, медленно и жестоко пережёвывая их своими острыми клыками, заставляя её тихо вскрикнуть от отрезвляющей боли.
Огарок на столе наконец вспыхнул в последний раз и окончательно затух, оставив на подсвечнике лишь уродливую, жирную лужу застывших восковых слёз.
Я сидел на самом краю постели; половина моего лица тонула в густой ночной тени, пока я методично, с леденящим душу спокойствием вытирал влагу, оставшуюся на моих пальцах, о подол её белоснежного платья.