Страница 50 из 99
Полуденное солнце Остерхольда хлынуло на меня безжалостным, ослепляющим потоком, болезненно ударив по глазам. Марта тут же бросилась мне навстречу, её губы беззвучно шевелились, она что-то тревожно говорила, но я не слышала ни единого слова. Перед глазами всё плыло от подступающих слёз, а в ушах стоял сплошной, оглушительный гул, похожий на яростный рёв приливной волны во время шторма.
Я прошла прямо мимо опешившей Марты, не удостоив её даже взглядом, и резко ускорила шаг. Быстрее, ещё быстрее… пока, наконец, полностью потеряв контроль и отбросив всякое аристократическое приличие, не сорвалась на безумный бег.
Мимо проносились резные арки ворот, ухоженные тропинки заднего двора, а встречный ветер яростно надувал широкие рукава моей летней блузы. Легкие горели и разрывались от подступающей боли, словно в них насыпали битого стекла, но я этого даже не замечала.
В моей голове стучала лишь одна шальная, отчаянная мысль: я должна увидеть Каллума. Прямо сейчас. Немедленно.
Его высокая фигура медленно, лениво двигалась вдоль уединённой берёзовой аллеи. Я резко затормозила, тяжело и прерывисто дыша, точно человек, который едва сумел вынырнуть из ледяной, глубокой пучины.
Резкий порыв ветра пронёсся над нами, с тихим, шуршащим ропотом всколыхнув изумрудные листья берёзы.
Каллум обернулся. В его антрацитовых глазах промелькнуло мимолётное, искреннее удивление: — Моя госпожа?
Наши взгляды намертво скрестились. В моих глазах, застиранных слезами, безумными искрами заплясал разбитый, осколочный свет. Словно старинный, давно заржавевший механизм, годами копивший обиду и боль, внезапно ожил и сработал на полную мощь, я, наплевав на гордость, страх и здравый смысл, со всех ног бросилась прямиком к нему.
Каллум инстинктивно, ведомый чистым рефлексом хищника, раскрыл объятия, полностью принимая меня в свое тело.
Подол моей лёгкой юбки распустился в воздухе роскошным цветком, а длинные, шёлковые волосы взметнулись и опали на его плечи подобно тёмным ночным облакам. Я почувствовала, как Каллум весь резко застыл, превратившись в каменное изваяние. Он ощущал, как я отчаянно, сильно дрожу в его руках, словно тонкие стебли пшеницы во время свирепого урагана. Его ладони, на долю секунды зависшие в воздухе от растерянности, наконец медленно, почти нерешительно опустились мне на спину. Мягким, но властным движением он прижал мою голову ближе к своей груди, заставляя слушать ровный, размеренный стук своего сердца.
Помолчав немного и, очевидно, пытаясь вернуть себе привычный контроль над ситуацией, он хладнокровно, издевательски усмехнулся мне в макушку: — Это как-то совсем неправильно, моя госпожа. До критического дня осталось ещё двое суток. К чему такая спешка?
— Вейн… — сорвалось с моих губ.
Мой прерывистый, глухой голос, доносившийся из его объятий, окончательно сорвался на беспомощный, горький плач. Я уткнулась лицом в его тёмные одежды, содрогаясь от безмолвных рыданий.
В ту же секунду взгляд Каллума мгновенно потемнел, превратившись в две бездонные чёрные дыры, а фальшивая, напускная улыбка бесследно сошла с его лица. Прохладные пальцы моего безумца властно, но на удивление бережно легли на мой подбородок, заставляя меня приподнять голову.
Он долго, с пугающей, пронзительной серьёзностью всматривался в моё заплаканное, исцарапанное горем лицо, после чего леденящим, тихим тоном спросил: — Кто посмел вас обидеть, моя госпожа?
Всю свою жизнь, точнее, обе свои жизни, я превыше всего ставила честность и фамильную гордость. Я свято верила, что чиста перед богами, и уж точно знала: я ни разу, ни в чём не поступила несправедливо по отношению к Каллуму Рейну.
В этой новой жизни я ежеминутно твердила себе, что смогу перешагнуть через былой кошмар. Я заставляла себя не ненавидеть его, не копить в душе ядовитую обиду. Но заставить себя
забыть
то, что мне пришлось пережить в его золотой клетке, я была не в силах.
Да и как можно оставаться хладнокровной и равнодушной, когда память раз за разом, с изощрённой жестокостью возвращает тебя к старым ранам?
Я ведь с самого начала приютила этого брошенного всеми волка с холодным расчётом. Я цинично использовала его как самый надёжный щит, как идеальную ступеньку, чтобы защитить дом Валериусов от грядущей гибели. И каждый божий день я строго, безжалостно одёргивала собственное сердце: не смей ступать на прежний путь, не смей испытывать к нему ничего, кроме делового, взаимно выгодного интереса. Наш союз — лишь сделка.
Но теперь, когда этот страшный узел наконец распутался до конца, правда ударила меня под дых.
Оказалось, что я была одновременно и безвинной жертвой, и слепым орудием убийства. А единственным, на ком действительно не было ни капли вины в той предсмертной трагедии, оставался этот безумный, отпетый негодяй, которого я так долго считала своим главным палачом.
Я отчётливо понимала, что моей вины здесь нет. Меня просто использовали втёмную. Но Боги, какой же злой, сокрушительной иронией отдавали все мои благородные предубеждения, вся моя слепота, с которой я смотрела на него последние полгода! Я мнила себя спасительницей, а была лишь отравленной стрелой, нацеленной в его грудь.
Я судорожно вздохнула, пытаясь сглотнуть стоящий в горле ком, и, бережно высвобождаясь из его объятий, тихо произнесла: — Меня никто не обидел, Вейн.
***
Каллум Рейн
У Элары слегка покраснел нос, а её глаза, блестевшие от непролитых слёз, неотрывно и потерянно всматривались в моё лицо. Она упрямо сжала бледные губы и тихо, едва слышно добавила:
— Отныне... нас больше никто и никогда не посмеет обидеть.
Она произнесла это странное, чуждое мне слово — «нас». В глубине её зрачков в этот миг бушевал целый вихрь непостижимых, тёмных эмоций, совершенно не похожих на ту холодную настороженность, с которой она смотрела на меня прежде.
Удивительно, но это нелепое, почти детское заявление не вызвало во мне привычного отторжения. Моё сердце, сотканое из цинизма, почему-то пропустило удар, словно это «нас» на мгновение заполнило ту чёрную, ледяную пустоту, что всегда зияла у меня в груди.
Мне захотелось препарировать её мысли, понять, что сломало её броню.
— Что конкретно моя госпожа услышала от этого жалкого торговца снадобьями? — вкрадчиво спросил я, не выпуская её лица из своих рук.