Страница 49 из 99
Мы ждали ровно столько, сколько требуется, чтобы не торопясь выпить чашку горячего чая. Вдруг мирно плававшая рыбка начала судорожно биться, метаться из стороны в сторону, с шумом выпрыгивая из воды и разбивая хрупкие лепестки лилии.
Прошло ещё столько же времени. Несчастная рыбка обессиленно перевернулась брюшком кверху, затихнув, а спустя пару мгновений из её тонких жабр заструились нити чёрной, запекшейся крови.
— В своё время мне довелось тайно вскрыть один гроб и исследовать останки, — глухо, завывающе заговорил лекарь, и от его тона у меня внутри всё заледенело. — Та женщина умерла, захлебнувшись собственной кровью, однако серебряные иглы, которые я вводил в её плоть, даже не потемнели. Это и натолкнуло меня на мысль об одном редчайшем, дьявольском проклятии.
Лекарь заглянул мне прямо в душу своим единственным уцелевшим глазом: — Тот, кому подмешали этот состав, поначалу не чувствует вообще ничего. Затем наступает лёгкая, обманчивая слабость. А когда несчастный наконец ощущает резкую, разрывающую боль в животе — спасать его уже слишком поздно… Не так ли всё происходило, леди Элара?
— Да… именно так, — выдохнула я, и мой голос сорвался.
Слушать подробное описание моей собственной мучительной смерти из прошлой жизни было невыносимо. Эмоции лавиной захлестнули меня, перед глазами всё поплыло. Я судорожно вырвала флакон из рук лекаря и поднесла к носу.
Слабый, едва уловимый аромат горького миндаля и увядших трав. Тот самый запах, который преследовал меня в предсмертной агонии. Сердце сжалось в тиски, я до боли сдавила стекло пальцами: — Да, это он. Я никогда не забуду этот запах.
— У этого яда невероятно поэтичное и жестокое название — «Убийца Стоглавых Цветов», — лекарь аккуратно подцепил пальцами мёртвую рыбку и перенёс её во вторую чашу, где плавала совершенно здоровая и невредимая её спутница. — В своё время этот кошмар принесли в Остерию дикие кочевые племена с далёкого Севера. Помимо того, что его невозможно обнаружить, у него есть ещё одна, поистине чудовищная особенность. Смотрите.
Я опустила взгляд. Живая рыбка во второй чаше, открывая рот, случайно заглотнула несколько капель чёрной крови, сочившейся из жабр погибшей. Не успело пройти и четверти часа, как она точно так же вяло, судорожно дернулась и безжизненно перевернулась на спину.
— Как… как это возможно? — у меня перехватило дыхание, дурное, липкое предчувствие ледяной змеёй поползло по позвоночнику.
— Если этот яд попадает в организм человека, у человека есть от шести до двенадцати часов до его полного созревания, — в голосе лекаря прорезался пугающий, фанатичный восторг. — Но самое гениальное в другом: если отравленный человек в этот промежуток времени разделит с кем-то плоть и кровь… если между ними случится греховная, предельная близость, то яд мгновенно перейдёт ко второму. Когда покойный Император Соним штурмовал северные границы, побеждённые вожди намеренно напоили этим ядом своих самых прекрасных девственниц перед тем, как отослать их в императорский шатёр. Через пару дней Соним скончался в страшных муках. Весь мир думал, что правителя скосила внезапная горячка, но истина была куда страшнее.
Эти слова прозвучали для меня как гром среди ясного неба. Словно ушат ледяной воды вылили мне на голову посреди знойного дня.
Я изо всех сил сжала губы, сдерживая рвущийся наружу крик, и с огромным трудом выдавила из себя: — Вы хотите сказать…
Лекарь безжалостно кивнул: — Именно так, леди Валериус. Этот яд был создан не для банального отравления из-за угла. Это орудие идеального убийства. Орудие, призванное уничтожить цель через самую интимную, самую глубокую связь. Один погибает, но забирает с собой того, кто разделил с ним ложе.
Орудие убийства… через близость…
В моей голове зашумело, словно по черепу со всего размаху ударили огромным кузнечным молотом. Прошлая жизнь, тайная комната, шёлковые простыни, кровь… Боги, всё это время…
— Мастер … вы уверены? Вы абсолютно в этом уверены?! — я едва узнавала собственный голос, он прерывался от подступающих слёз и дикого, удушающего ужаса.
Лицо лекаря мгновенно потемнело от гнева, ожог на щеке уродливо перекосился: — Если моя госпожа сомневается в моих познаниях и мастерстве, вам вообще не следовало переступать порог этого придела!
Я его уже не слышала. Дикий, парализующий холод сковал моё тело, добравшись до самых кончиков пальцев.
В памяти с пугающей, неоновой чёткостью вспыхнул тот самый момент: моя прошлая жизнь, последние секунды перед тем, как моя душа покинула тело. Хрустальный кубок, жуткая боль в груди… и огромный шёлковый подол чернильно-чёрного одеяния Каллума, на который я, умирая, выплеснула целый рот чёрной, густой крови.
Земля буквально ушла у меня из-под ног, весь мир перевернулся и рухнул, погребая меня под своими обломками.
Так вот в чём заключалась правда. Вот какова была истина, скрытая за пеленой веков.
В прошлой жизни я до последнего вздоха верила, что Лиана Торн отравила меня из-за слепой ревности к Адриану Августу. И даже в этой жизни, когда Лиана погибла от точно такого же яда, я лишь смутно догадывалась, что семейство барона Торна было всего лишь жалкими пешками в руках истинного кукловода.
Но я никогда, даже в самом страшном кошмаре, не могла предположить главного. Меня отравили не для того, чтобы убить меня.
Меня использовали как живой, смертоносный сосуд. Настоящей мишенью того, кто подсыпал мне «Убийцу Стоглавых Цветов», был Каллум Рейн. Тот, кто напоил меня ядом, прекрасно знал, что в ту ночь Безумный Регент разделит со мной ложе — и должен был погибнуть вслед за мной, разделив мою страшную участь через каплю моей крови.
Пусть Каллум Рейн и обладал пугающей, неестественной сопротивляемостью к любым ядам, это ни капли не отменяло грязного, чудовищного факта: в прошлой жизни я, сама того не ведая, стала безвинной жертвой и безвольным «соучастником» его несостоявшегося убийства.
Я заворожённо, оцепенело уставилась на свои дрожащие пальцы. В этот миг фантомная, невыносимая боль скрутила мой живот, и к горлу подступила необъяснимая, удушающая тошнота. Грудь словно сдавило колоссальной, тысячетонной каменной глыбой, отчего даже свежий монастырский воздух показался мне невыносимо разреженным, тонким, бесцветным.
Я совершенно не помнила, как вышла из мрачного придела. Наверное, двигалась как бездушный манекен.