Страница 5 из 99
Силы окончательно покинули её. Обмякшее, хрупкое тело безвольно рухнуло бы на грязные каменные плиты, прямо под ноги этой безмозглой толпе, если бы я на лету не подхватил её. Моя ладонь жестко легла на её тонкую талию. Даже сквозь плотные слои дорогой ткани платья я всем телом ощутил тот страшный, испепеляющий жар, который пожирал Элару изнутри.
Её лицо пылало пугающим пунцовым цветом, в полуоткрытых, затуманенных глазах застыла пьянящая, неосознанная истома, а прерывистое дыхание источало едва уловимый, приторно-сладкий аромат…
Всё точь-в-точь как тогда, в запертой кладовой.
Я мгновенно понял, что произошло. Внутри меня заклокотала ярость — чистая, первобытная, смертоносная. Какой подонок посмел снова осквернить её этим ядом? Этот ничтожный слизняк Адриан? Или кто-то ещё из этой набожной швали, заполонившей святыню? Мне хотелось вырезать этот чертов Храм до единого человека, раздавить каждого, кто посмел бросить на неё свой липкий взгляд. Но сейчас её лихорадочный хрип заставил моё сердце пропустить удар.
Я быстро оценил обстановку. У этого храмового двора было всего два выхода. Первый вёл к главным воротам, но там всё было забито поющими псалмы монахами и жалкими паломниками. Попробуй мы прорваться туда — и эти лицемерные твари сразу заметят неподобающее, компрометирующее состояние дочери генерала Валериус. Я не позволю грязным сплетням коснуться её. Она принадлежит мне, и никто не смеет видеть её такой уязвимой.
Второй выход вёл к заброшенным, уединённым кельям в глубине заднего двора. Туда, куда я никогда в жизни не приводил живых людей. Обычно там находили лишь смерть.
Не колеблясь ни секунды, я покрепче перехватил Элару, прижимая её обжигающее тело к своей груди, и понёс прочь. Словно яростный чёрный вихрь, я ворвался в глухой монастырский коридор и одним мощным ударом ноги выбил деревянную дверь дальней кельи.
Ирэ как раз разворачивал ту самую алую бумажную ленту с моим тайным приказом, которую ему передал послушник, когда я ворвался внутрь. На лице моего соратника отразилось крайнее изумление. Он мгновенно вскочил, на автомате хватаясь за эфес клинка: — Вы…?
Но договорить он не успел, заметив полубессознательную женщину на моих руках.
Я бережно, но быстрым движением уложил Элару на жёсткую монастырскую кровать. А затем наградил Ирэ таким леденящим, смертоносным взглядом, от которого кровь стыла в жилах. В моём голосе звенела сталь, готовая сорваться на казнь: — Вон.
Ирэ не стал задавать лишних вопросов — он слишком хорошо знал, что бывает, когда я теряю контроль. Не поднимая глаз и сохраняя каменное выражение лица, он стремительно вышел, плотно прикрыв за собой дверь, и встал на стражу в десяти шагах от кельи.
Мы остались наедине в звенящей тишине. Я повернулся к кровати, глядя на то, как она мучается от жара, и моя тёмная одержимость запульсировала в венах с новой, пугающей силой.
***
Адриан Август
После нескольких пасмурных дней тучи окончательно заполонили небосвод, повиснув над горизонтом, точно пролитые чернила. Налетел резкий ветер, сорвав с неба первые тяжёлые капли.
Постепенно дождь припустил сильнее, с глухим, яростным шумом забарабанив по черепичным крышам храмовых приделов.
Прихожане неуклюже прикрывали головы широкими рукавами плащей, пытаясь спастись от ливня; под навесами и в молитвенных залах Богини Эларии мгновенно образовалась давка. Я стоял у восточного крыла, всматриваясь в серую стену воды, когда из пелены дождя ко мне бросились служанка Марта и гвардеец Клеон. Они искали Элару с разных сторон, но вернулись ни с чем.
— Вы нашли её? — я сделал шаг вперёд, не в силах больше скрывать леденящую тревогу, от которой сжималось сердце.
Марта и Клеон одновременно покачали головами.
— Юный господин Адриан, что именно вы сказали моей госпоже? — в голосе Марты зазвенели злые слезы.
Гвардеец Клеон тут же дёрнул её за рукав, осаживая и безмолвно напоминая, что перед ней сын канцлера и дерзить ему опасно. Но девчонка слишком преданно любила свою хозяйку: она бесцеремонно стряхнула руку стражника и упрямо продолжила: — Как могло случиться, что мгновение назад они мило беседовали, а в следующий миг она внезапно сбежала?
Я ничего не ответил. Мои пальцы судорожно, до боли сжали серебряный кулон с морозным топазом, который я так и не успел ей подарить.
Перед глазами с пугающей отчётливостью встал тот день, когда я, отбросив гордость, на коленях умолял генерала Дамиана Валериус и леди Серафину благословить наш союз. И её последующие слова, сказанные тихим, но леденящим, непоколебимым тоном в тени садовых деревьев:
«Брат Адриан, ты прекрасен, но я никогда в жизни не думала о замужестве»
.
В груди болезненным узлом завязалась горечь, смешанная с паникой и беспомощностью — настоящий шквал удушающих чувств. Неужели моя искренность, моё тайное признание здесь, в святыне, снова напугали её? Но ведь она сама когда-то говорила, что ей по душе мягкие, благородные книжники и учёные мужи, а не грубые приграничные воины. Почему же она бежит от меня?
— Нужно искать в других приделах, — прервал мои мысленные мучения гвардеец. — Карета госпожи Элары всё ещё у ворот, значит, она не могла уйти далеко.
Марта сокрушённо оглядела высокие монастырские башни, хмурясь от подступающих слёз. Под таким проливным дождём, среди сотен чужих людей... куда же могла исчезнуть моя хрупкая Элли?
***
Каллум Рейн
Снаружи, на высокой каменной платформе перед Храмом, больше десятка высокопоставленных жрецов оставались недвижимы под проливным дождём. Невозмутимо закрыв глаза, они истово читали очищающие псалмы, пытаясь отвести беду от Остерхольда. Но их молитвы были мертвы.
Здесь же, в полумраке кельи, кости Элары словно превратились в мягкий воск. Дурман выжигал её изнутри, превращая рассудок в зыбкое, заволочённое туманом марево. Я уже проверил её пульс и влил ей в рот горький настой из своих личных запасов, но всё было тщетно: действие яда не ослабевало, а лишь наслаивалось одно на другое, сокрушая её тело.
— Вейн… — позвала она.
Она смотрела на меня, её затуманенный взор блуждал по моим чертам. Элара отчаянно пыталась мне что-то объяснить, но её непослушное тело наперекор воле прижималось ко мне. Голос её звучал прерывисто, хрипло, с явной паникой: — Я не… ничего не ела. Ничего подозрительного…