Страница 4 из 99
Глава 2
Каллум Рейн
Перед главным молитвенным залом Храма на Горе Парящих Облаков раскинуло свои пышные ветви двухсотлетнее священное древо Богини Эларии. Каждый год толпы набожных мужчин и женщин стекались сюда, чтобы вверить небу свои самые сокровенные желания и чувства. Они выводили свои земные страсти на алых бумажных лентах и привязывали их к ветвям шёлковыми шнурами.
Я обмакнул перо в чернила и быстрыми, резкими, наполненными скрытой силой взмахами написал несколько слов. Дождавшись, пока надпись чуть подсохнет, я свернул ещё влажную ленту и передал её подошедшему юному послушнику. Мальчишка не стал вешать моё послание на обозрение толпы. Вместо этого он ловко спрятал его в широкий рукав своего одеяния и, пользуясь суматохой среди молящихся, стремительно направился вглубь монастыря, к уединённым кельям заднего двора.
Провернув всё это в абсолютном молчании, я не спеша вернулся к боковому приделу храма. Стоило мне переступить порог, как взгляд наткнулся на омерзительную сцену: этот холёный сынок канцлера, Адриан Август, с самым благочестивым видом протягивал Эларе Валериус серебряный кулон со вставкой из чистейшего морозного топаза на изящной цепочке. Этот его нерешительный, робкий вид, за которым скрывалось банальное желание обладать, вызывал у меня лишь тошноту. Внутри зашевелилась привычная, тёмная злость.
Хруст!
Я с силой, без единой эмоции на лице, раздавил зубами ту самую сливочную помадку, которую Элара вложила мне в рот. Пережёвывал так, словно это были кости моего злейшего врага.
— Редкостная гадость. Кислая, — процедил я сквозь зубы и брезгливо сплюнул остатки сладости.
Я резко обернулся к позолоченному жертвенному блюду у алтаря Богини, в начищенной до блеска поверхности которого смутно отражался мой силуэт. В этом тусклом зеркале металла я увидел собственные глаза — в них больше не осталось ничего человеческого. Зрачки затопила голодная, первородная мгла, готовая сожрать любого, кто посмеет коснуться того, что я уже безмолвно нарёк своим.
***
Элара Валериус
Я смотрела на сверкающий морозный топаз в руках Адриана, чувствуя, как внутри разгорается странный, неестественный зной.
— Брат Адриан, ты и так даришь мне слишком много, — выдохнула я, и этот выдох показался мне обжигающе горячим. — А мне совершенно нечем тебе отплатить.
— Всё, что я отдаю тебе, никогда не будет слишком большим… — губы Адриана продолжали двигаться, он говорил что-то ещё, его лицо светилось благородством, но я уже ничего не слышала.
Звуки внешнего мира внезапно отдалились. Странно: я видела, как шевелятся его губы, но вместо слов до моего слуха доносился лишь монотонный, оглушительный гул, от которого болезненно запульсировало в висках. Я широко распахнула глаза, пытаясь сфокусировать взгляд, но всё вокруг плыло, искажалось и рассыпалось на размытые цветные пятна. Зрительные образы безнадёжно, мучительно опаздывали.
Дон-н-н——
Храмовый колокол содрогнулся от глубокого, глухого удара. Тяжёлый звук эхом отозвался в моём теле. Я почувствовала, как волна обжигающей крови резко хлынула к голове, опаляя щёки лихорадочным румянцем, а затем ядовитым пожаром растеклась по конечностям и болезненным узлом скрутилась внизу живота.
Это было слишком странно. Неправильно. Ошибочно.
Этот удушающий, лишающий воли жар… он был в точности таким же, как в тот проклятый день, когда меня заперли в тесной кладовой и опоили дурманом. Нет, сейчас всё было в сотни раз хуже, яростнее, невыносимее. Дурман выжигал меня изнутри.
Заметив, как мертвенно побледнело и тут же покрылось неестественным румянцем моё лицо, Адриан испуганно переменился в лице. С искренней тревогой он сделал быстрый шаг навстречу и потянулся ко мне: — Элли, что с тобой? Тебе плохо?
— Не подходи ближе! — в панике выкрикнула я, инстинктивно отпрянув от его протянутой руки.
Но ноги не слушались. Шаг вышел неровным, смазанным, и я спиной с размаху налетела на ритуальный стол, с грохотом опрокинув чаши с подношениями и священным пеплом. Череда звонких, дребезжащих звуков заставила послушников за дверями удивлённо обернуться.
Мне было наплевать на замешательство Адриана. Цепляясь за последние, ускользающие крохи сознания, я трясущимися руками натянула на лицо капор и бросилась к выходу из зала. Животный инстинкт кричал: мне нельзя, смертельно нельзя оставаться в толпе! Случится что-то непоправимое, постыдное, что погубит меня навсегда.
На площади перед храмом сегодня было не протолкнуться, паломники стояли плечом к плечу. Моё зрение окончательно превратилось в зыбкое, размытое марево. Я бежала вслепую, без всякого направления, совершенно не сознавая, что ухожу всё дальше и дальше в противоположную сторону от того места у стены, где меня дожидались Марта и гвардейцы брата.
Дыхание стало прерывистым, рваным и свистящим. Лица прохожих превратились в жуткие, плывущие маски, и мне казалось, что каждый из них насмешливо улыбается, глядя на мою слабость. Вокруг был священный храм, но я ощущала себя запертой в роскошном, греховном вертепе. Этот многоголосый праздничный шум давил на сознание, убаюкивал, манил сдаться и безвольно утонуть в этой лихорадке.
Я споткнулась, едва удерживаясь на ногах. Я не знала, сколько прошла и где нахожусь, а выхода из этого лабиринта тел не было. Разум неумолимо погружался во тьму, оставляя после себя лишь липкое, унизительное отчаяние.
Вдруг моё запястье перехватили. Мёртвой, стальной хваткой.
Кто-то шёл напролом, рассекая толпу, словно карающий клинок, и этот кто-то безжалостно зажал мою руку в своих пальцах. Инстинктивно я попыталась вырваться, дико забилась, но сквозь пелену слёз и дурмана увидела знакомый размытый силуэт — высокий, прямой, возвышающийся над толпой подобно обнажённому мечу.
— Это я, — раздался над ухом знакомый, спасительно холодный голос.
Я уставилась на него безумным, невидящим взглядом. Моя пылающая, мокрая от пота ладонь сама, наперекор рассудку, судорожно вцепилась в его крепкие пальцы. Так утопающий цепляется за последний обломок корабля посреди бушующей бездны.
— Вейн… Вейн… со мной что-то не так… — пробормотала я.
Я искусала губы до крови, пытаясь удержать ускользающее «я», по моим вискам крупными каплями катился пот. Голос дрожал, срываясь на жалкие, рваные всхлипы: — Я не знаю… что происходит… помоги мне…
***
Каллум Рейн