Страница 3 из 99
В последние дни я чувствовала себя странно ослабевшей из-за этой духоты. Пока я колебалась, Беатрис отобрала у меня бумажный сверток и зашептала на ухо: — Пойдём, ну же! Сегодня в Храме предсказания на любовь и брак обладают невероятной силой. Неужели ты не хочешь вытянуть любовную записку для одного прекрасного господина Августа?
Позади нас раздался резкий, неприятный стук. Каллум с силой опустил фарфоровый черпак на деревянный стол. На его губах играла ледяная, пугающая улыбка: — Прошу прощения. Рука сорвалась.
По какой-то причине мне мгновенно вспомнилось то перо, разлетевшееся в щепки у павильона.
Не выдержав настойчивых уговоров подруги, я сдалась: — Хорошо, я пойду.
Беатрис радостно воскликнула и крепко взяла меня под руку, обернувшись к моему брату: — Молодой господин Валериус, я забираю Элли! Обещаю вернуть её в целости и сохранности до семи вечера!
Меня потянули за собой. Сделав пару шагов, я притормозила и слегка приподняла край вуали, открывая половину своего лица. Посмотрев прямо на застывшего Каллума, я негромко, но властно произнесла: — Вейн, ты идёшь со мной. Следуй за нами.
Каллум устремил долгий, непроницаемый взгляд на Храм на Горе Парящих Облаков. Он опустил глаза, пряча в их бездонной глубине первозданную, поглощающую тьму, и безмолвно кивнул, соглашаясь следовать за нами.
Юлиан проводил нашу удаляющуюся процессию задумчивым взглядом, а затем небрежно бросил одному из своих гвардейцев: — Следуй за ними. Береги вторую молодую госпожу.
Воин почтительно отдал честь, поправил тяжёлый эфес меча на поясе и двинулся следом за нами, растворяясь в толпе.
Рыночные кварталы Остерхольда бурлили жизнью. Торговые ряды ломились от товаров, а издалека доносилось мерное храмовое пение, смешанное с густым, умиротворяющим ароматом сандаловых благовоний. Но Беатрис была слишком непоседлива для благочестивых мыслей. По пути её привлекала абсолютно любая витрина и каждая кричащая лавка: она то хваталась за диковинные безделушки, то заворожённо разглядывала заморские ткани, ни секунды не оставаясь в покое.
Я шла чуть позади, краем глаза наблюдая за Каллумом, который неизменно держался на полшага позади меня. В его безмолвии сквозило что-то зловещее, пугающая грация затаившегося хищника, искусно скрываемая маской покорного слуги. Чтобы отвлечь его от мрачных мыслей — или же спасти саму себя от гнетущего напряжения, — я запустила руку в вышитый мешочек на поясе и достала маленькую вещицу.
— Протяни руку, — обернувшись, негромко велела я.
Каллум, погружённый в свои тёмные думы, резко замер. Поколебавшись мгновение, он послушно раскрыл ладонь. Я бросила на его бледную кожу, иссечённую шрамами Арены, маленький комочек сливочной помадки, завёрнутый в промасленную бумагу.
Развернув её, нежный молочный аромат заполнил пространство между нами. Каллум удивлённо изогнул бровь, недоверчиво принюхался и выжидающе уставился на меня своими обжигающе холодными глазами. Вокруг нас бушевала многоликая толпа, проносились роскошные экипажи и всадники, олицетворяя вечное, незыблемое процветание столицы. Изнывая от душного, предгрозового зноя, я слегка обмахнулась веером, сделала шаг вперёд, и сама бережно вложила сладость ему в губы.
— В ней нет жгучего перца, — с мягким, едва уловимым вздохом произнесла я, стараясь звучать непринуждённо. — Ешь спокойно и ни о чём не думай.
Когда мои пальцы случайно коснулись его губ, время словно остановилось. Каллум застыл, поражённый этой внезапной, почти запретной нежностью, да и я сама опешила от собственного жеста. Это было секундное наваждение, инстинкт, который я не успела вовремя подавить. В последние дни я слишком расслабилась рядом с этим будущим тираном, позволяя себе непозволительные глупости. К счастью, в бурлящем человеческом море никому не было дела до случайного прикосновения юноши и девушки на людной улице.
Каллум молчал, медленно перекатывая конфету языком. Его ледяные глаза опасно сузились. Решив, что сладость хоть немного растопила его вечную настороженность, я тихо спросила: — Ну как, сладко?
Он не спеша прикусил помадку, но его взгляд оставался намертво прикованным к моему лицу под полупрозрачной вуалью. Спустя вечность, которая показалась мне остриём клинка, он произнёс с пугающе глубоким, двусмысленным вздохом: — Очень сладко, госпожа.
Я облегчённо улыбнулась. Моя вуаль не могла скрыть этой сияющей, искренней улыбки, на миг разогнавшей сгущающиеся тучи.
— Элли, ну чего ты там застряла? — Беатрис, заметив, что я сильно отстала, вернулась, бесцеремонно схватила меня за запястье и потянула за собой. — Живее, живее, не заставляй кое-кого сгорать от нетерпения и тоски!
Только переступив порог величественного Храма на Горе Парящих Облаков, я до конца поняла, кого именно имела в виду Беатрис под этим «кое-кто».
У монументальной, покрытой сусальным золотом статуи Богини Милосердия Эларии стоял Адриан Август. Услышав наш девичий смех, он медленно обернулся. На его благородном, чистом лице расцвела сдержанная, утончённая улыбка человека, не знавшего приграничной грязи и войн. Он выглядел как истинное дитя света — абсолютная противоположность тому мрачному силуэту, что безмолвной тенью замер у входа в храм.
— Леди Элара, — Адриан тепло поприветствовал меня, а затем учтиво поклонился моей спутнице: — Благодарю вас, юная графиня Танмарк.
— Ну всё, я своё дело сделала, привела её в целости. Болтайте, сколько душе угодно! — Беатрис весело замахала руками и легковесно упорхнула из зала, оставив нас наедине.
Я беспомощно вздохнула и повернулась к сыну канцлера, стараясь унять странную тревогу в груди: — Что привело тебя сюда, брат Адриан? Зачем этот тайный визит?
— Не вини Беатрис, это я умолял её устроить нашу встречу вопреки запретам, — Адриан опустил руку в складки своих роскошных шёлковых одежд и бережно извлёк изысканный серебряный кулон со вставкой из чистейшего морозного топаза на тонкой, искусно сработанной цепочке. Он протянул его мне обеими руками, словно величайшую святыню. — Этот топаз благословлён верховным жрецом нашего Храма. Он обладает великой силой: способен отгонять любые тёмные несчастья, защищать от сглаза и даровать благословение неба. Я искренне собирался преподнести его тебе сегодня в главном зале нашего поместья, в присутствии наших семей и почтенных старейшин, но...