Страница 93 из 160
– Иди без меня, – сказала она, не открывая глаз. – Мне сегодня эти переходы между вагонами не по силам. И не смотри так, я не заболела. Меня укачало, это разные вещи.
Оставлять это так я не собирался, но и лезть в душу тоже. Если к Челябинску не пройдет, пойду за Руденко.
В ресторане меня определили за столик к Гридину и Кацу. Вагон мотало на поворотах так, что компот в стаканах ходил кругами, и Яша на всякий случай придерживал свой стакан двумя пальцами.
– А Ясенева где? – спросил Гридин, оглядев зал. – Заболела, что ли?
– Укачало ее, – объяснил я. – Осталась в купе, я ей потом чаю принесу.
– Слушай, а она у вас вообще ест? – Кац поправил очки и серьезно посмотрел на меня. – Я же вижу, вторые сутки на одном чае. Вчера за общим столом ни пирожка не взяла, сегодня завтрак пропускает.
– Говорит, в дороге не ест, приедет – наверстает, – ответил я.
– Бывает такое, – не стал спорить Кац. – А от укачивания средство простое, у нас его в аптеке весь курортный сезон спрашивают. Сухарь грызть и смотреть вдаль, на горизонт. Таблетки мятные еще, но где их тут взять.
– Вот и проверим, Яша. Сухари достану, а горизонта за окном на всех хватит.
В ресторане я управился быстро, а на обратном пути выпросил у Валентины Егоровны пару сухарей. Крепкий чай с двумя кусками сахара заварил сам, у самовара, и принес все это в купе, где Кира сидела над закрытым задачником, что само по себе говорило о многом.
– Так, – сказал я, выставив стакан. – Крепкий чай и сухарь. Грызи по чуть‑чуть, помогает. И пересядь на мою сторону, по ходу поезда легче. А смотреть надо в окно, вдаль, а не в строчки.
– Откуда ты все это знаешь, Ром? – Кира подняла на меня глаза, но на мою сторону пересела.
– Сухарь – это Яшина аптечная наука, он за завтраком целую лекцию прочитал, – сознался я. – А про место по ходу… Таську у нас в детстве в автобусе укачивало, пока отец не догадался сажать ее вперед. С тех пор ездит как королева и еще других учит.
Про Таську я, положим, сочинил на ходу – откуда мне знать, как ее возили в чужом детстве. Но совет был верный, я его из своей прошлой жизни притащил.
Кира взяла сухарь, посмотрела на него с сомнением и вдруг усмехнулась.
– Ладно. Только не смотри на меня, как Лариса Матвеевна на перронную рыбу. Ты же со вчерашнего дня думаешь, почему я не ем, просто спросить стесняешься.
– Думаю, – не стал отпираться я. – И версий у меня нет.
– Со здоровьем у меня все в порядке, если ты об этом. – Она отпила чаю и стала грызть сухарь, аккуратно, с уголка. – Это лечебное голодание. Я про него читала прошлой зимой, там принцип простой: несколько дней на чае и воде – и голова работает яснее, а память цепче. Я перед Испытанием на себе попробовала, и это не сказки, Ром, я сама заметила. Задачи словно легче раскладываются. Вот и решила, что до Новосибирска голодаю, а на подтверждение выйду со свежей головой. Приедем – наверстаю, я же обещала.
– И как, работает? – спросил я, кивнув на закрытый задачник.
– Вчера видел же, – пожала плечами Кира. – Работает.
Крыть было нечем. В моей прошлой жизни врачи про голодание перед экзаменами сказали бы много разного, но отговаривать человека, который все проверил на себе и решил, – занятие пустое. Да и не за этим я пришел.
– Тогда одно условие, – сказал я. – Сухарь все‑таки погрызи. Голодной тебя укачивает вдвое хуже, тут никакая свежая голова не поможет.
– Уговорил, но пока только один сухарь, – слабо улыбнулась Кира, отломив еще кусочек. – Только математику это не отменяет. В девять сядем, как я говорила.
В девять она, как и обещала, открыла сборник, придвинула черновик и минут пять просидела над первой же задачей, становясь зеленее на глазах. Поезд как раз вписывался в длинный поворот, и весь вагон вело широкой дугой.
– Все, – сама закрыла сборник Кира, раньше, чем я успел что‑то сказать. – С горами не поспоришь. Математика не отменяется, Ром, а переносится – на после Челябинска, там, говорят, начнется равнина. И не радуйся.
– Я и не радуюсь, Кира, – отозвался я. – Сижу тихо, починяю примус, учу физику.
За стенкой тем временем Гридин гонял свой приемник. По уральским горам ловились какие‑то новые станции, и аппарат трещал и свистел на весь коридор.
Я вышел и предложил:
– Миш, пошли к тебе. У твоего окна небось берет лучше.
– Одинаково там берет, я же антенну… – начал Гридин, поднял на меня глаза, покосился на нашу дверь и осекся. – А. Ну да. У меня лучше. Пошли, чего встал. И Яшу заберем, он все равно под ухом зудит про клетчатку.
Ушли к нему всем шумом – с приемником, Яшиными шахматами и Оксаниным кульком с семечками. Гридин крутил ручку, выдергивая из треска далекую станцию с музыкой, я пристроился с физикой у окна – и тут сквозь свист и перестук колес из третьего купе долетел другой звук. Струна, еще струна, подтяжка колка. Дима Ковальчук расчехлил гитару.
– Слыхал? – убавил приемник и мотнул головой в сторону звука Гридин. – Он же вчера за столом обещал: в другой раз рубимся на гитарах. Вот и готовится. Ты как, Гончаров, участвовать будешь?
– Я буду физику решать, Миш, – ответил я.
– Ну‑ну. – Гридин вернул ручку на место, и музыка снова утонула в треске. – Только Дима, по‑моему, уже все за тебя решил.