Страница 8 из 160
А система решила иначе. У нее жилплощадь была освобождена тридцать первого числа, о чем имелась запись.
— Жилплощадь, — вслух повторил я.
Я решил считать, что у системы просто казенный словарь, где покойник называется «выбывшим». Решил… и не смог. Потому что если это не словарь, а точность, то выходило вот что: мальчика не стало еще тогда, на воде, тридцать первого. А то, что последние дни ело кашу, молчало и бродило по квартире, то, на что мать говорила «после того случая», — было пустой квартирой с включенным светом. До сегодняшнего утра, когда в нее вселили меня.
Я свернул все разделы одним усилием, как смахивают со стола. Окно сразу погасло без возражений.
— Хватит на сегодня, — сказал я системе, чайке и морю.
Сидеть на месте я больше не мог. Пошел вниз, к набережной, по широкой лестнице со стертыми ступенями. Тело у Ромы было молодое, сбежал я играючи, не запыхавшись, и за эту легкость мне тоже стало неловко, как за чужую вещь, которую взял поносить.
Набережная тянулась вдоль моря дугой: бетонный парапет, фонари на чугунных ногах, внизу узкий пляж с перевернутыми лодками. Народу в этот час гуляло немного. У парапета стоял мужчина с газетой, дальше две мамаши катали коляски и мальчишки пускали по воде камни, соревнуясь, чей дальше проскачет. Дойдя до свободного куска парапета, я оперся на него локтями и стал смотреть.
Справа открывался порт. Краны стояли над пирсами, все шесть, и один из них медленно, без рывков вел груз. Я уже смотрел на них сегодня и тогда еще поймал себя на мысли, что ищу среди шести кабин одну, а которую — сам не знаю. Там работал человек, сегодня стоявший на разгрузке и просивший передать, чтобы после консультации я шел сразу домой. Человек, у которого неделю назад чуть не утонул сын.
Не «чуть».
Вот в чем было дело, и вот от чего я не мог отвернуться, сколько ни разглядывай краны. Для всех — «чуть не утонул», обошлось, скоро экзамены. А на самом деле не обошлось. Мальчишка семнадцати лет, у которого над кроватью висели вымпелы с якорями, а на тетради было выведено с нажимом «Гончаров Роман, 11 „Б“», тридцать первого мая утонул в этом самом море. Насовсем. И никто на свете об этом не знал, кроме меня и серого окна.
Стоя, я смотрел на воду и пытался понять, что по этому поводу чувствую. Получалось плохо, потому что чувств было множество.
Я его не убивал. И даже не знал. Не просился в его комнату, не выбирал его тело по каталогу, я вообще, если разбираться, нажал одну-единственную кнопку, и то не рукой. Формально ко мне претензий быть не могло. Я это ясно понимал, но легче мне не становилось. Потому что квартира, в которую меня вселили, не была свободной. Она была освобождена. Между этими словами лежала целая чужая жизнь, и разницу я чувствовал кожей.
Он ведь чего-то ждал от этого лета. Не бывает семнадцати лет без планов на лето, это я помнил еще по себе. О чем он мечтал, я не знал: комната его о хозяине рассказывала скупо — вымпелы да учебники. Ну так у меня и времени было — одно утро. Разберусь. Теперь это, выходит, моя обязанность: я один на всем белом свете мог еще выяснить, о чем мечтал Рома Гончаров, потому что всем остальным он теперь будет отвечать моими словами.
Мать грела ему кашу. Тася читала свою книгу с карандашом за столом напротив него — сколько лет они так просидели, за одной клеенкой в подсолнухах? Отец, может, ходил с ним на рыбалку и на футбол. У них у всех был Рома. А достался им я — дядька сорока пяти лет, который влез в чужую жизнь.
Признаваться было нельзя, это я понимал даже в своем нынешнем разобранном состоянии. Моя искренность тут никому бы не помогла, а мать просто убила бы. Значит, и вопрос стоял другой.
Как мне теперь жить.
Меня уже вселили в это тело, вот в чем штука, и кнопки отмены я в сером окне не нашел, хотя честно искал, по всем разделам. Оставалось сформулировать одно правило.
Прожить эту жизнь так, чтобы за нее не было стыдно ни мне… ни ему, Ромке Гончарову.
И сразу после этого что-то во мне впервые за это бесконечное утро встало на место. Вот оно, мое пользовательское соглашение.
Оттолкнувшись от парапета, хотел купить газировки, но автомат остался далеко, и я просто пошел домой. У мальчишек за спиной камень допрыгнул до четвертого гребня, и они заорали так, будто выиграли кубок города. Я им позавидовал и заторопился.
Обратная дорога в гору далась тяжелее. Солнце вылезло в зенит и по-настоящему, по-южному пекло, рубашка прилипла к спине.
У гастронома все так же таскали ящики, афиша «Утра Венеры» обещала три сеанса, а во дворе на Космонавтов было пусто и сонно: белье на веревках, кошка в тени гаражей-«ракушек».
На обратном пути я задержался у почтамта перед стендом с тарифами. Мобильная связь в этом мире все-таки была: стандарт «Волна», аппараты «Вега» и «Сокол», подключение по записи… Вот только цены на связь были конские. Явно не для семьи Ромки.
Зато к окошкам переговорного сидела очередь. Получалось, что тут развивали космос вместо смартфонов и, скорее всего, интернета.
И мне это было на руку. Дома человека с моими странностями вычислили бы за вечер: у каждого за спиной тянется цифровой след: фотографии, комментарии, кто с кем и когда. Поисковик здесь, может, и существовал, но искать ему было нечего: про людей эта сеть ничего не знала. Слухи здесь ходили пешком, с авоськой, через очередь на почтамте…
И тут меня окликнули:
— Гончар! Стоять!
Меня догнал рыжий — тот самый, которого я утром встретил у школьных ворот. Велосипед у него был взрослый, со звонком и багажником, а сам он из тех парней, у которых веснушки не сходят даже зимой. Он затормозил подошвами по асфальту и уставился на меня с живым интересом.
— Ты чего слился? — спросил он. — Я тебе машу, а ты развернулся и потопал.
— Голова разболелась, — сказал я. Совести моей это почти не противоречило: голова сегодня действительно работала на пределе паспортных характеристик.
— Ясно. — Рыжий покивал с полным пониманием. — А я Клавдии сказал, что у тебя живот. Так что ты до понедельника определись, что у тебя.
— Почему живот-то?
— А что еще бывает? — искренне удивился он и полез в багажную сумку. — Держи, кстати. Раздавали, велели тебе занести, мы ж в одном дворе. Только не потеряй, у Клавдии на тебя и так глаз дергается.
Он сунул мне вчетверо сложенный серый листок, и я убрал его в карман, к шоколадке.
— Спасибо, — сказал я.
— Да не за что. — Он уже разворачивал велосипед, потом притормозил и оглянулся: — Ты это. Готовишься вообще?
— Готовлюсь.