Страница 71 из 160
Глава 23 Моя семья
Проснулся я от того, что в коридоре гремел голос матери. По обрывкам фраз выходило, что она уже давно висела на телефоне и сдаваться не собиралась.
— Да, Зоя! Пятьсот! Пять-сот! Полных! Да не кричи ты так, я и без того оглохла!.. Что значит «врешь»? По телевизору с самого утра показывают! И в газете, соседка божится, напечатано!
А я лежал, смотрел в потолок, и в голову почему-то лезли мысли не про телевидение или карточку Испытания, а про Никиту Трубецкого. Один недовольный господин с дачи изволил пожаловаться, и целый наряд городовых поехал на Косу собирать школьников.
Вопрос, который я вчера так и не успел додумать, никуда не делся. Откуда? Откуда в Союзе аристократы с громкими фамилиями? Когда они вообще успели народиться?
Уж как-то не сходилось это с тем, что я зубрил перед Испытанием по новейшей истории.
Вчера на крыльце меня кольнуло, что парень с блокнотом не слышал про Кипелова. Ладно бы про песню — про самого Кипелова, начавшего выступать еще в восьмидесятые. В те годы уже гремели и «Лейся, песня», и «Поющие сердца», и «Ария», где он был вокалистом…
Выходит, наши миры разъехались не в девяносто первом, а раньше. И разъехались целиком, всем земным шаром, отчего и технологии отстали. То-то здесь при лунной программе народ ходит с кнопочными коммуникаторами, доступными далеко не каждому. Словно общество пошло развиваться не в угоду потребителю, а на пользу всего человечества.
Мысль засела занозой, так что, пока мама обзванивала родственников, я сходил к Таське за ее учебниками и книгами. Были у нее всякого рода энциклопедии, включая «Мою страну». И вот оттуда-то я, вернувшись в кровать, выловил много интересного. Картинка, как ни странно, сложилась.
Перелом в этом мире начался, похоже, с самого обычного дня.
Конец восемьдесят второго: новый генеральный секретарь, дисциплина и борьба с приписками. У нас от Андропова остались одни анекдоты о том, как днем в кинотеатрах ловили прогульщиков и спрашивали, почему не на работе. Здесь начиналось с тех же облав, а кончилось иначе. Прожил он и тут недолго, только перед смертью успел то, чего не успел у нас. Собрал свой последний пленум и оставил после себя не одного преемника-старика, а целую обойму пятидесятилетних реформаторов. Судя по тому, что имена их были мне неизвестны, собирал толковых, с программой на десять лет вперед. Эти фамилии я к экзамену зубрил списком и забыл на следующий день. А вот программу вообще не учил и теперь с интересом проглатывал пункт за пунктом в энциклопедии.
Начиналась программа реформаторов с мелочей, которые никто тогда не воспринял всерьез. Разрешили промысловые патенты — сапожникам, портным, частным извозчикам, дачникам. Вернули верующим храмы. Пустили артели и семейный подряд на селе. Потом мелочи кончились: хозрасчет на заводах, кооперативы, твердые цены только на хлеб, свет и транспорт, остальное — как рынок скажет. А вот митингов с трибун и парада суверенитетов здесь не случилось. Цитату из учебника новейшей истории я помнил дословно: «Ради светлого будущего порядок в хозяйстве прежде идеологии». На экзамене я ее цитировал не задумываясь — и зря, подумать там было о чем.
Национальные республики не разбежались в одну ночь. С ними годами торговались, с каждой отдельно: кому долги, кому нефть, кому железная дорога. Кончился развод тем самым Августовским соглашением девяносто первого — «разошлись без крови», как я писал в экзаменационном листе. Каждая ушла со своим хозяйством, но с прилично урезанными территориями в сравнении с моим миром, а то, что осталось, назвали Российским Союзом. Впрочем, некоторые республики решили не отделяться, даже сохранив при этом прежние наименования, — забавно то, что после всех пертурбаций их в Союзе стало почти вдвое больше.
Так что СССР, который я по привычке поминаю, кончился и здесь. Только у нас его уронили с грохотом, а тут разбирали аккуратно, чтобы никому не навредить и не пролить крови, по описи, целых восемь лет. Понятно, что никто и не спорил, ради суверенитета тамошние лидеры были готовы отдать хоть половину территорий.
А дальше началось то, чего у нас не случилось. Заводы и нефть тут никому не раздавали и не распродавали за копейки. Всем совершеннолетним гражданам Союза выписали именные сертификаты, которые собрали в народные фонды. Управлять ими поначалу нанимали топовых менеджеров из-за бугра, а к ним приставили наших — набираться опыта. Эти фонды по сей день раз в год перечисляют людям «фондовые» — мать зовет их тринадцатой зарплатой.
У нас за похожую бумажку в свое время давали, если повезет, две бутылки водки. Олигархов здесь не завелось, но появилось кое-что другое: наследственность и преемственность, что даже поощрялось. Директора как сидели на заводах, так и сидят, только кресла теперь стараются передать детям. Тот же Черкасов-старший со своим грузовым районом — из той же породы, разве что помельче.
— Да не веришь — включи телевизор, Зойка! — распиналась мать из коридора. — Прямо сейчас включи, я подожду! Что значит «антенна барахлит»? Какая антенна, Зой? Вы почему кабельное не подключили? Ну так слушай! С помехами!
Про царя был отдельный параграф с портретом. После развода страна почти год не могла решить, кто будет наверху. Избранного президента боялись все разом: парламент — что тот его подомнет, национальные республики внутри Союза — что выборы главного превратятся в войну большинства с меньшинствами.
И тогда нашелся ход конем, который сначала никто не воспринял всерьез: посадить наверх человека, который не может ничего. Наследственного и неправящего. Кресло, которое нельзя выиграть, а значит, и драться за него незачем. Голосовали, кстати, не за вопрос «хотите ли царя», а за Уложение целиком, с парламентом, гарантиями и социальными статьями, а царь шел в комплекте, как символ. Пятьдесят восемь процентов «за». Из множества наследников за границей отыскали самого прямого, проверили родство по архивам и для верности по крови, а корону выдали, считай, под расписку: собственности назад не требовать, приказов не отдавать, в оперативное управление и политику не соваться.
С тех пор в Союзе царствует, но не правит Романов. У нас про таких говорили — свадебный генерал. Здесь используют выражение покрасивее: символ непрерывности.