Страница 72 из 160
А сиятельства вылупились даже не из короны, а еще раньше. Еще при технократах эмигрантам открыли дорогу: сначала на гастроли и в архивы, потом с деньгами. Дворянские общества начинались как краеведческие кружки: герб срисовать, могилу прадеда разыскать, усадьбу сфотографировать. К реставрации они подошли уже готовой корпорацией, и когда через год после коронации вышел закон о достоинствах, кружки стали реестром. Кто доказал происхождение и присягнул Уложению, тому вернули фамилию, герб и место в Дворянском собрании. Фамилию, но не имущество. Ни дворцов, ни земли, ни налоговых поблажек, ни права командовать хоть одним городовым, так что по бумагам сиятельный Никита Трубецкой — такой же гражданин, как мой отец.
Кстати, за особые заслуги жалуют и новые дома, и старая знать, если верить светской хронике, зовет таких выскочками.
А самый смешной пункт этого параграфа я вспомнил только теперь. Корни у себя тогда нашли и те, кому по должности полагалось их не иметь: обкомовские, исполкомовские, комсомольские вожаки. У каждого второго внезапно отыскалась бабушка-дворянка или прадед-белогвардеец. Архивные конторы, если верить той же хронике, работали в три смены, а кому корней не досталось, тем позже выправили новые дома — за заслуги перед отечеством. У нас начальство меняло партбилеты на малиновые пиджаки, здесь — на гербы. Липовые родословные, кстати, всплывают до сих пор, и для здешних судов чести это хлеб.
Только на бумаге титул пуст, а по факту при нем состоит все, чего в законе не напишешь: деньги, приглашения ко двору, попечительские советы, знакомые в каждом банке и списки, куда с улицы не попадают. Вроде особого статуса в программе лояльности, ведь прав никаких не дает. Зато тебя пропускают без очереди и улыбаются на входе. Вчерашних городовых на Косу погнал, скорее всего, обычный рефлекс: большой человек недоволен — беги. Закон подтянулся позже, когда пристав извинялся перед нами и втолковывал Трубецкому, что порядок один для всех.
И вот что занятно. Закон все же победил. Да, сначала служба прогнулась, но потом сама и выпрямилась, и, судя по лицу молодого городового Соболева, выпрямляться ей нравилось куда больше. Выходило, что вчера в Светлогорске порядок выиграл у сиятельства со счетом «один — ноль». Правда, что-то мне подсказывало, что матч у нас с Трубецким не последний.
И одно в этой стройной картинке все-таки настырно свербило. Уж больно гладко у них тут все прошло. Реформы — вовремя, цены отрегулировали в нужном порядке, и даже республики уходили по одной, с досмотром на выходе и без единой большой драки. Как будто наверху кто-то заранее знал, где рванет, и загодя стелил соломку. Что, если это был кто-то вроде меня? Попаданец с системой?
Я повертел эту мысль так и эдак и отложил. Но пометку себе сделал. Надо будет покопать и в этом направлении.
В коридоре мать перевела дух и набрала следующий номер. Судя по услышанным мною обрывкам, родню она обзванивала по алфавиту, и страна у нас оказалась куда больше, чем я думал.
Выкинув из мыслей Трубецкого с его родословной, я слез с кровати и поплелся на кухню, где бубнил телевизор. И попал к самому началу сюжета: на экране, на крыльце отделения, стоял я с гитарой, а бегущая строка внизу сообщала: «Рекордсмен страны — из Светлогорска».
— Тридцать раз уже показали, — гордо сообщила Таська, не отрываясь от экрана. — Я считала. Мам! Опять Ромку показывают!
Газету принесли Пашка с Витьком — они с утра успели сгонять на Косу за скатертями и Пашкиным бидоном и на обратном пути взяли в киоске несколько штук «Светлогорского вестника».
— Специальный воскресный выпуск, — со вкусом объявил Пашка, развернув газету на кухонном столе. — Такого, продавщица сказала, со времен наводнения не было. Читай вслух, Таська!
На второй полосе под заголовком «ТЕПЕРЬ ПОЗДРАВЛЯЕМ ТОГО» почти целиком уместилось мое вчерашнее интервью — «по записи Приазовского телевидения», как значилось в сноске, — и фотография: я с гитарой на ступеньках. Подпись под статьей была та же, что и в прошлый раз: «В. Радаева». Умеет же признавать ошибки красиво: ни слова оправданий, только в самом низу, петитом: «Редакция благодарит всех, кто умеет ждать правду».
А потом началось.
Первой пришла тетя Катя с первого этажа. Заявилась она по-соседски, с миской абрикосов и видом человека, который лично помогал мне готовиться к рекорду.
— А я что говорила, Оля? — объявила она с порога. — Я еще весной тебе говорила: помяни мое слово, Гончаровы себя покажут! А ты что? Вот то-то же!
За ней потянулись соседи из нашего подъезда, потом из остальных, дальше Тасина Алька, которая с порога завизжала так, что Полкан за стеной завыл волком.
— Тась! Таська! Это правда все⁈
К полудню дверь перестала закрываться в принципе, и мать бросила телефон, потому что родня начала прибывать уже лично.
Тетя Зоя с мужем Геной привезли арбуз размером с Таську.
— Оля, я как в газете прочитала, так сразу Гене говорю: едем! — прогремела она на всю квартиру. — Я всегда говорила, что Ромка в нашу породу, в умную! Гена, подтверди!
Гена молча кивнул и сел к столу, поближе к пирогу.
Потом ворвался дядя Толик, мамин брат, снова с портфелем. Расцеловав мать, он обеими руками потряс мою ладонь, был усажен пить чай и есть арбуз, полчаса промолчал с загадочным лицом, а потом все-таки не выдержал:
— Ромыч, тут такая темка есть. Песню твою, ну, ту с крыльца, на мини-диски записать. Весь юг сметет! Доля пополам, ну, почти пополам…
— Толик, — обронила мать, не оборачиваясь, и дядя стих до вечера. Но, судя по тому, как мычал себе под нос «Я свободен», бизнес-идея его не оставляла и прямо-таки поедом ела.
Явились и те, кого не узнал бы, скорее всего, и сам Ромка. Какие-то троюродные дяди, тети, бабушки и племянники из области, которые, по словам матери, в последний раз писали, когда Таська родилась, а на свадьбе родителей просидели с такими лицами, будто зашли по ошибке. Теперь они сияли, тискали Таську и звали в гости всех нас разом. А уж когда облобызали меня всего, запачкав помадой, я извинился и пошел умываться.
— Мы, Гончаровы, всегда друг за друга держались, — объявил самый старший из них, когда я вернулся. — Ты, Роман, помни: своя родня — она первая.
На всякий случай я кивал всем подряд. Выручала Таська. Она как бы невзначай терлась рядом и бубнила под нос вроде считалки: дядя Костя из Приазовска, баба Шура — мамина крестная, а вон те, с виноградом, — с хутора. Я подхватывал и обнимался с родней так, будто помнил ее всю жизнь.