Страница 158 из 160
– Ноги показывайте.
Спорить с ней было бесполезно. Она помяла мне икры сильными пальцами прямо в коридоре, прощупала квадрицепсы, и я зашипел.
– Понятно, – сказала Лариса Матвеевна. – Слушайте меня внимательно, спортсмен. Форму набирают месяцами, а не за три дня в поезде. Хотите отжиматься – по двадцать пять за подход максимум, между подходами не меньше двадцати минут. Закружится голова, затошнит или заболит в груди – сразу ко мне. И никаких приседаний, пока ноги не отпустит. Все ясно?
– Ясно, Лариса Матвеевна.
– Вот и хорошо, – кивнула она и добавила: – Упрямый, как мой первый заведующий. Тот тоже сначала грыжу заработал, а потом уже спросил, как заниматься правильно.
Так у моих тренировок появилось расписание: двадцать пять отжиманий, двадцать минут отдыха. Рекомендация ноги до дома не трогать роли не играла, я при всем желании не смог бы без поддержки подняться даже со стула. К Челябинску вагон привык к этому зрелищу, как части пейзажа: поля за окном, ковровая дорожка под ногами, стук колес, Гончаров отжимается…
В Челябинске стояли полчаса. Яша Кац потратил их с толком. Открыток у него было семь – по одной с каждой большой станции, – а свой амбициозный план он исполнял с самого Новосибирска: на каждой остановке отправлять ту открытку, которая там куплена, чтобы города на картинке и штампы на марке совпали. Четыре восточные уже ушли, и теперь в синий вокзальный ящик торжественно отправилась пятая, челябинская, с каменным цветком.
– Пятая пошла, – сказал Яша с чувством исполненного долга. – Мама выложит их на буфет по порядку, как я и задумывал.
– Так ты же раньше открыток приедешь, Яша, – сказал я.
– Ну и что? Сам приехал, а привет еще идет. – Чуть подумав, он уточнил: – Даже семь приветов. И каждый со своей станции.
После Челябинска начались горы, вагон закренило на поворотах, и Валентина Егоровна прошла по коридору с объявлением:
– Через час – столб, граница континентов. Смотреть в левую сторону. И окна на перегоне не открывать.
Смотреть столб собрался весь вагон. Я проковылял к окну на все еще чужих ногах и встал рядом с Кирой; Гридин занял позицию заранее и держал наготове голос.
– Внимание, граждане азиаты! – объявил он, когда за стеклом мелькнула знакомая скала. – Приготовиться к смене континента!
Серый обелиск вылетел из‑за поворота и пронесся мимо – теперь другим боком.
– «Азия»! – торжествующе выкрикнула Оксана. – Целиком прочитала!
– А Европу, Оксан? – спросил Гриша.
– А Европа мимо проехала, – вздохнула Оксана. – Ну и пусть. Азию я теперь запомнила, а в Европе, считай, живу.
– Поздравляю, граждане европейцы, – подытожил Гридин. – Часть света у нас снова своя, а поезд все тот же.
– Ноги вот только у Гончарова остались в Азии, – негромко сказала Кира, глядя, как я перехватываюсь за поручень. – Ром, я не спрашиваю, зачем ты вторые сутки истязаешь организм по углам, как ты не спрашивал, почему я морила себя голодом по дороге туда. Но все‑таки… надолго ли тебя хватит?
– До дома доеду, Кир.
– Ага. Только смотри, чтобы из вагона тебя не выносили, – сказала она и ушла к себе.
Пятьсот отжиманий я добил после Уфы, уже в сумерках – строго по расписанию Ларисы Матвеевны, – и счетчик оставшихся заданий перещелкнулся на одиннадцать.
Утром третьего дня в пути система разбудила меня новым издевательством.
Обязательное задание № 4.
Наименование: дистанция.
Условие: до 23:59 пройти пешком не менее десяти тысяч шагов.
Десять тысяч шагов. В поезде. Что я говорил про ее чувство юмора? Накаркал. Ну, хорошо хоть не бегом.
Число, кстати, было знакомое: в прошлой жизни ровно столько с меня каждый день требовали умные часы. Я смерил вагонный коридор – тридцать пять шагов в один конец. Пять раз туда‑обратно – триста пятьдесят шагов, повторить двадцать девять раз. Ничего сложного, еще бы поезд не шатало…
Так началась моя маятниковая жизнь.
К обеду на меня уже оборачивались. Соболевский, обложившийся у окна своими записями, поднял голову на очередном проходе:
– Гончаров, ты мне ритмично свет загораживаешь. Я под тебя уже считать приноровился, как под метроном. Пройдешь еще раз двести – я как раз бюджет на первый семестр закончу.
– Пройду, Марк, – пообещал я. – Даже не сомневайся.
Лариса Матвеевна на этот раз ничего не выговаривала – ходьба ее устраивала, – только на очередном круге велела сесть и выпить чаю. А ближе к вечеру посмотрела с прищуром и покачала головой:
– Я бы на вашем месте, Гончаров, сама с собой больше не спорила. Не сложилось у вас с этим.
– Поздно, Лариса Матвеевна, я уже новый заключил, – сознался я. – До самого института. И ведь знал же, с кем связываюсь…
– Теперь понятно, откуда взялся ваш рекорд, – понимающе кивнула Руденко и перешла на ты. – Упертый ты парень, Ром.
За Самарой прогрохотал под колесами Александровский мост, и Гриша, не отрываясь от окна, мечтательно вздохнул:
– Вот бы Корнеев снова конверт достал. С задачкой. Я бы теперь первым руку тянул, честно‑честно.
– Кончились для вас школьные задачки, Шульга, – отозвался Корнеев, проходивший мимо с папкой. – Других мне для вас не выдали, да и вообще, иные вас всех уже ждут задачи и… проблемы. Взрослые.
И это прозвучало почти печально.
В Саратове я нарезал круги по перрону – тридцать пять минут стоянки, но приходилось в толпе постоянно лавировать, поэтому вышло лишь тысячи три шагов чистыми.
А вокруг шумели торговки рыбой, выстроившиеся в целый ряд:
– Лещик утрешний, с садка, сама коптила! Молодой человек, да что же вы все кругами ходите – возьмите рыбки!
– Не слушай ее, студент, у нее вчерашние! У меня бери, тебе учиться – фосфор нужен!
Лещи лежали на расстеленных газетах золотыми рядами, и Лариса Матвеевна шла вдоль них, нюхая жабры с лицом таможенника. Один лещ отправился обратно к хозяйке без объяснения причин, три поехали с нами.
– Берите смело, – сказала Люда, отсчитывая мелочь. – Что Лариса Матвеевна пропустила, то уже проверено лучше всякой санстанции.
Тут же, у вокзальной почты, Яша отправил саратовскую открытку – последнюю, седьмую. Самарская ушла несколькими часами раньше.
А вечером сам собой случился концерт.