Страница 159 из 160
Никто его не объявлял. После ужина, когда последний общий стол был свернут, а лещи разобраны до газетного листа, Ковальчук просто вышел в коридор с расчехленной гитарой, сел у окна и заиграл. Негромко, для себя. А потом затянул одну из тех песен, что поют не слушателям, а всему миру за окном. К третьей песне в коридоре стоял весь вагон, даже Валентина Егоровна подошла на шум и осталась.
Я сходил за своей гитарой, никого не дожидаясь. Обещание есть обещание: на обратном пути, после подтверждения. Вот он, обратный путь.
Пели все, что вагон знал наизусть еще с дороги туда, и станичный перебор, который Ковальчук показывал мне в поезде, мы сыграли на двух гитарах: он вел, я держал низ. Гриша гудел вторым голосом, Аня проревела всю песню про дом от первой строчки до последней.
– Это от счастья, – объяснила она, когда песня кончилась. – Вы пойте, не смотрите на меня.
– Хорошо у тебя выходит, Гончаров, – сказала Ленка Пападаки, когда стало тихо, подсев ко мне так плотно, что наши тела соприкоснулись. – Даже обидно.
– Почему обидно?
– Потому что зря ты такой правильный, – сказала она, дерзко уставившись мне в глаза. И добавила, понизив голос: – С тобой даже пококетничать толком не выходит. Жаль, что столько дней безвозвратно потеряно… и даже вспомнить нам друг о друге будет нечего.
Сказав это, быстро чмокнула меня в губы и ушла к девочкам, гордо задрав голову, а я остался сидеть с гитарой и с подозрением, что легко отделался. Хотя, чего скрывать, юный Ромка во мне искренне жалел, что нам с Ленкой вспомнить друг о друге будет нечего. Очень жалел. До скрежета зубов.
Кира весь концерт просидела на боковом месте, подперев щеку, и не пела, а слушала. Когда народ начал расползаться по купе, она задержалась в коридоре у темного окна.
– Ты сегодня очень хорошо пел, Ром, – сказала она. – Как тогда, на Косе. Только там ты как будто чего‑то боялся, стеснялся, может, а сегодня нет. Уверенно пел.
– А ты почем знаешь, что боялся?
– Видела. Я про тебя вообще много вижу, Ром, но пока нет цельной картинки. Не складывается. Но я не тороплюсь. Сложится – сама тебе скажу, что вышло, а ты уж подтвердишь. Или нет.
– Кир…
– Спокойной ночи, Ром, – сказала она и ушла в наше купе, а я в который раз порадовался, что читать мысли она все‑таки не умеет.
К этому моменту я с запасом выполнил задание.
Обязательное задание № 4 выполнено. Осталось: 10.
А утром четвертого дня, ровно в восемь, система напомнила, что расписание у нее без выходных.
Обязательное задание № 5.
Наименование: вис.
Условие: до 23:59 выполнить сто подтягиваний. Допускается выполнение частями.
Подтягивания, ага. В вагоне, где из перекладин – только багажная полка, которую Валентина Егоровна оторвать не даст. Ладно. Дома во дворе стоял турник, и я мысленно расписался: вечером, дома. Система возражать не стала. Видимо, «до 23:59» ее все устраивало и привередничать она не собиралась.
За окном уже была наша выгоревшая, рыжая степь с лесополосами по линейке. В Батайске вагон перецепили, и, когда он снова встал у перрона, началось первое прощание – самое многолюдное: приазовцы толпой уходили в свой поезд.
Арам обнял меня так, что хрустнули кости и заныли те немногие мышцы, которые еще не болели.
– Приедешь в Приазовск – заходи к нам, – сказал он. – Мама хашламу сварит. Из молодого барашка, такой ты точно не пробовал.
Ленка Пападаки прощаться подошла последней и изящно протянула ладонь, явно рассчитывая на что‑то большее, чем простое рукопожатие, но получила именно его и рассмеялась:
– В своем репертуаре, Гончаров. Пиши, если поумнеешь.
Вадим Осокин задержался напротив меня, поправил лямку рюкзака и сказал:
– В Новосибирске увидимся, Ром. Я почти уверен, что ты выберешь его. И имей в виду, что там я тебе форы уже не дам. Ни в чем.
– А я и не попрошу, Вадик, – сказал я, и мы пожали руки.
Он кивнул и ушел, а я сообразил, что «Вадик» у меня вырвалось впервые: до сих пор я звал его только Вадимом.
Дальше вагон пустел, как вечерний пляж. В Кущевской сошел Мишка Гридин и долго тряс мне руку.
– Ты, Рома, себя береги, – наказал он на прощание. – Для науки. Ты теперь человек государственный!
– Да брось.
– В Кущевскую приезжай, Рома! – крикнул он уже с перрона. – Японию мы с тобой уже брали, у меня дома антенна втрое выше – Америку ловить будем!
В Староминской Яша Кац попрощался со всеми пассажирами вагона по очереди, как после сеанса одновременной игры.
– Все семь открыток уже в пути, – сообщил он напоследок. – Идут домой семью маленькими отрядами. – Улыбнувшись, добавил непонятно про что: – А красивая получилась партия!
Через две остановки собрался Гриша Шульга: рюкзак он уложил еще с утра и последние полчаса просто сидел на нем.
– Ром, я чего сказать хотел, – замялся он в тамбуре. – Долг за мной, помнишь? Ты не думай, я не зажал, я просто…
– Гриш, – перебил я. – Давай так. Как сможешь, так и отдашь. Мне вообще не горит, это же Долгорукова деньги. Отправишь почтой, как сможешь. Адресами‑то мы все обменялись. А лучше сам приезжай, с ночевкой. Свожу тебя на Косу, порыбачим.
– Это да, – просиял Гриша. – Приеду.
К Светлогорску из участников в вагоне остались только мы с Кирой. Корнеев в своем купе подбивал какие‑то итоговые ведомости, Руденко перебирала аптечку, и после трех суток гвалта тишина стояла такая, что было слышно, как в служебном купе позвякивает ложечка о стакан.
Я снял с полки чемодан Киры и поставил рядом со своим. Ясенева не возразила, только подняла бровь, а потом села напротив, глядя в окно на знакомые лесополосы. Почему‑то мы не говорили ни слова, но вот странно, молчать с ней было очень легко и даже уютно.
– Подъезжаем, – сказала Валентина Егоровна, появляясь в дверях купе. – Собирайтесь, рекордсмены. Три ночи туда, три обратно – и хоть бы один отстал, даже ни один стакан не разбили. Всю жизнь бы таких возила. Золото, а не пассажиры!
– Если поедем поступать – опять к вам попросимся, – сказала Кира.
– А вот это правильно, – одобрила проводница. – Девятый вагон, до сентября на этой нитке. Запомнили? Ну и все.