Страница 131 из 160
– По делу – иду первым, пап, без единого потерянного балла. Осталось два дня. И еще… – Я запнулся, но все‑таки сказал: – Видел сегодня место, где хочу работать. Настоящее. Там и краны есть, пап. Башенные.
Отец помолчал. Слышно было, как дома, за полстраны отсюда, бормочет телевизор.
– Значит, не зря поехал, – сказал он наконец. – Делай свое, сынок, а остальное само приложится.
Три минуты кончились, и дежурная с журналом постучала в стекло. Я попрощался, повесил трубку, уступил кабину следующему и вышел на крыльцо.
Над студгородком стояла теплая ночь. У соседнего корпуса никак не могла разойтись чья‑то компания – девичий смех то затихал, то вспыхивал снова, – а где‑то на юге, за черным лесом, лежал институт, в котором для меня уже держали место и требовались токари шестого разряда.
А во дворе, под тополями, наши уже устроились по‑хозяйски: сдвинули две скамейки, Оксана развернула кулек с бесконечными семечками, а Гриша Шульга, стоя перед всеми, изображал утреннего инструктора:
– Порядок прежний! Вопросы? Нет вопросов! У вас одна минута, чтобы привести мысли в порядок!
– Ой, не могу, – простонала от смеха Аня. – Гриш, а теперь экскурсовода давай! Про колею!
Гриша набрал воздуху, поднял воображаемую указку и повел ею по двору:
– Запомните это место, ребята. Все, что вы увидите дальше, начинается отсюда. Колея ждет нас без малого тридцать лет. – Он ткнул указкой в сторону корпуса. – А койка ждет уже сегодня. Вот к ней и пойдем!
Все на скамейках легли от хохота, а Кац еще и захлопал. Пересмешник из Гриши был так себе, но после трех напряженных дней подряд нам многого не требовалось.
Тут Оксана заметила меня на крыльце и замахала рукой:
– Ромка, сюда! Иди к нам, а то все пропустишь!
Я спустился и втиснулся между Кацем и Гришей. Семечки шли по кругу, разговор скакал с луноходов на пельмени в горшочках и обратно, и никто никуда не спешил. Про математику я даже заикаться не стал: формулы, которые собирался гонять перед сном, подождут, такой вечер выпадает раз в жизни, он не повторится. Дима Ковальчук, не включаясь в общий треп, сидел на спинке соседней скамейки и неторопливо подтягивал колки.
– Гончаров, вовремя ты, – сказал он, поймав мой взгляд. – Тащи свою гитару, доиграем, что в поезде не успели. Одному‑то несподручно.
– И правда, Ром, сходи, – поддержала Оксана. – Чего ей под койкой пылиться.
Гитару я вез через всю страну, так ни разу и не расчехлив. А пора бы.
– Схожу, – согласился я, поднимаясь. – Ждите, я быстро.
– Я с тобой, – встала следом Лена Пападаки. – Мне все равно наверх, забыла кое‑что в комнате.
У корпуса нас нагнала Кира.
– Погодите, я с вами, – сказала она, поравнявшись. – За кофтой, а то от реки уже тянет.
По дороге Лена выпытывала, давно ли играю, кто меня учил и почему тогда, в поезде, я сперва отпирался. Отвечал я уклончиво, потому что многого об этой жизни не знал и сам. Кира шла рядом и помалкивала, но на очередном моем ответе выразительно хмыкнула.
У площадки третьего этажа я свернул к своему коридору. И Лена, будто так и надо, пошла прямо за мной.
– Нам выше, – напомнила ей Кира.
– Знаю, – беспечно отозвалась Лена и прислонилась к перилам. – Я передумала. Ты иди, а я тут Рому подожду.
Кира перевела взгляд с нее на меня. Губы у нее дрогнули, но говорить она ничего не стала. Еще днем, у автобусов, я бы этого не разглядел, а теперь видел отчетливо.
– Ну да, конечно, – бросила она и пошла наверх, перескакивая через ступеньку.
В комнате Миша с Юсуповым сидели над уже порядком исчерченным листом, и Юсупов как раз выяснял, зачем в схеме нужен какой‑то конденсатор.
Я вытащил из‑под койки чехол, и Гридин сразу все понял.
– О, концерт! – обрадовался Миша. – Дим, бросай карандаш, конденсатор до утра потерпит. Такое пропустить нельзя.
– Согласен, – легко отозвался Юсупов, откладывая карандаш. – Погода шепчет.
Лена дождалась нас на площадке, и во двор мы вышли вчетвером.
А на скамейках уже развернулось концертное шоу. Ковальчук нас ждать не стал и вел протяжную станичную – как обычно, про степь и дальнюю дорогу. Народу явно прибавилось – подошли самарские с Захаром, подтянулись уральцы, Степан с Витьком, а двое ребят из кавказской делегации отбивали ритм ладонями по скамейке, да так ловко, что песня только выигрывала. Арам, послушав, присоединился и стал бить в такт на низах, так что лавка загудела.
Я расчехлил гитару, подтянул ослабленные перед поездом струны, поймал тональность и вступил вторым голосом. Ковальчук заулыбался и одобрительно кивнул. Перебор с подцепом он сам показал мне еще в поезде, так что песню мы вели на пару – он запевал, я подпирал снизу, а на проигрышах играли по очереди.
– Вот это дело, Ром, – сказал он между куплетами, не переставая играть. – А то в поезде отказывался. Вдвоем‑то оно лучше, скажи?
Станичных песен он знал, по‑моему, штук сто, и после третьей я просто отложил гитару и принялся грызть семечки вместе со всеми. Из окна первого этажа выглянула дежурная, посмотрела на нас и, ничего не сказав, скрылась. В холле работал телевизор, только сегодня его никто не слушал.
Немного погодя с пятого этажа спустились наши заметно прихорошившиеся девушки: Люда Крамаренко, Альфия Галиева, за ними остальные – и среди них Кира. Села она на дальнюю скамейку, рядом с Осокиным, и они о чем‑то тихо переговаривались, посмеиваясь. Кольнуло. Несильно, но кольнуло, совсем как днем за ухой. Но я велел себе смотреть куда угодно, только не туда.
Между песнями не расходились, а перемешивались.
Захар выспрашивал у Ковальчука, как ставить пальцы на хитром переборе, и тот, сунув самарцу свою гитару, терпеливо водил его руку по грифу. Степан божился, что у них на Урале поют не хуже, только протяжнее, и, чтобы не быть голословным, затянул свою – сперва наши давились смехом, уж больно заунывно выходило, а потом незаметно заслушались, и заканчивал он ее уже при полной тишине, Оксана под конец даже заахала.