Страница 130 из 160
Глава 13 Станичные и столичные
Обратно ехали в тишине. Ребята дремали, устроившись в креслах, кто привалившись к окну, кто откинувшись на подголовник. Никто не болтал и не обсуждал экскурсию – похоже, вымотались все за эти дни.
Не спали, наверное, только я да Кира, которая изначально заняла место рядом со мной.
Где‑то на середине моста Королева я повернулся, собираясь что‑нибудь сказать… и осекся.
Лицо. Наконец‑то я видел не просто чье‑то чужое лицо, не синие глаза, вздернутый носик и упрямый подбородок по отдельности, а всю Киру сразу, как вчера у ограды над Обью.
Часы показывали начало девятого.
– Что ты так смотришь, Ром? – спросила Кира, заметив мой взгляд.
– Да так, – сказал я, не в силах перестать улыбаться. – Соскучился, наверное. Я сегодня весь день сам не свой ходил, а сейчас вот отпустило. И началось с тебя.
Кира выслушала не перебивая.
– Недоговариваешь, Ромка, – заключила она. – Ладно, доскажешь, когда сможешь. А перед профессором Кологривовым я за тебя там, на полигоне, извинилась. Сказала, что после экзамена ты сам не свой, растерянный, людей в упор не замечаешь.
– Я твой должник, Кир. Уже в который раз.
– Сочтемся, – усмехнулась она. – Мороженое с тебя, как вернемся домой. Шоколадное.
Я кивнул, Кира улыбнулась, и больше мы до самого приезда ни о чем не говорили.
А в первом корпусе у доски нас уже ждала ведомость по физике.
Толпа возле нее стояла ожидаемо плотная, но Оксана Бондарь без церемоний проложила дорогу локтями и первой добралась до листов.
– Гончаров набрал сто баллов! – объявила она на весь холл. – И Осокин! Осокин – тоже сто!
Шестьдесят и сорок, взял максимум по обеим частям. Я выдохнул. Свербело, выходит, зря: пометка про исходное D перекочевала из черновика в итоговую строку, и восемь баллов за квантовый предел аккуратно легли в ведомость.
– Пацаны, вы монстры! – Мишка Гридин затряс руку сначала мне, потом Осокину и снова нырнул к листам. – Так… А я тут где… Вот! Девяносто один! Ань, слышишь? У меня девяносто один по физике!
– Слышу, Миш, – засмеялась Аня Лемешко.
– Тебя, Гридин, весь Новосибирск слышит, – съехидничал Дима Ковальчук.
– Я фигею, дорогая редакция! – присвистнул Яша Кац. – Три работы – три сотни, Ромка! Ни одного балла пока не отдал! Ну и где все те, кто сомневался?
– Где они? – набычился Арам Мкртчян. – Дайте я им в рожу плюну!
Когда сам добрался до доски, я увидел, что максимум набрали не только мы с Осокиным, но и еще несколько человек, включая Вяземского и, между прочим, Диму Юсупова. Значит, отрыв между нами с Костей остался прежним, три балла, и завтра эта гонка продолжится на математике.
– А я говорил! – просиял Гридин так, будто взял сотню лично. – Помнишь, Ром, что я утром говорил? День какой – фи‑зи‑ка!
– Помню, Миш. А ведь чуть не пролетел я сегодня с этой сотней, – ответил я. – Дал маху на той задачке за восемь баллов.
От столичных к доске подошел сам Вяземский. Он нашел свою строку, потом мою, пожал плечами и хмыкнул. Лицо его оставалось равнодушным.
– Хорошая была задача, Гончаров, – обронил он, проходя мимо. – Нам ее разбирали в летней школе. Похожую.
– Хорошая, – согласился я. – Мне тоже понравилась.
Он задержался на полшага, глянул на меня еще раз и ушел к своим. А я смотрел ему вслед и злорадствовать не мог по той простой причине, что Костя за свою летнюю школу платил не вкусом или распознаванием лиц, а честно учился и тренировался.
Вадим Осокин долго смотрел на свой результат в листах, и я в кои‑то веки увидел, как этот сухарь улыбается во весь рот, от уха до уха.
– Вот теперь скажу, народ! – выдал он обещанное утром. – Я! Своим днем! Доволен!
– Ура! – закричал Гриша Шульга.
– Ур‑ра! – поддержали его остальные приазовские. Все взяли свои баллы, и была в этом и заслуга нашего репетитора Осокина.
После ужина корпус жил обычной жизнью, выкрадывая мгновения до отбоя на то, кому что дорого. Кто‑то готовился к математике, кто‑то активно общался с новыми друзьями, а кто‑то разбился на парочки и вовсю отдавался тому, чем во все времена охотно занимались половозрелые молодые люди. Например, играл в волейбол или шахматы.
А в нашей с Мишей комнате сидел гость.
Дима Юсупов пришел, как днем и договаривались, и теперь корпел над листом. Перерисовать схему Миша ему так и не дал, так что Юсупов вычерчивал приемник заново, с Мишиных слов, задавая по три вопроса про каждый узел. Паяльник он, при всей отцовской аппаратуре на полкомнаты, толком в руках не держал, но нужно отдать должное Гридину, тот не насмехался и помогал советами.
А я оставил их за этим делом и спустился в холл первого этажа. У телефонных кабин, как всегда после ужина, собралась толпа, и я переминался с ноги на ногу, пока не подошла моя очередь.
– Квартира Гончаровых, – солидно ответили в трубке, и я узнал Таську. Которая, едва только услышала мой голос, тут же сорвалась на визг: – Ромка! Мам! Пап! Ма‑ам! Па‑а‑а‑ап! Это Ромка!
– Тише ты, оглушишь, – засмеялся я, а в трубке уже дышала мать.
– Ромка, сыночек, ну наконец‑то! Мы же тебя видели! – дрожал и звенел разом ее голос. – По телевизору! Как тебя сама княжна на сцену вызывала! Соседи все приходили, тетя Катя приходила, все видели! Она тебе что сказала‑то, княжна? По телевизору не все слышно было!
– Сказала, чтобы я не смущался и что надолго меня не задержит, – ответил я. – Ну, я и не смущался, мам. Почти.
– Господи… – то ли засмеялась, то ли всхлипнула мать. – Сыночка моего – княжна… – И без перехода засуетилась: – Ешь‑то ты там хорошо? Не голодный?
– Мам, нас сегодня в ресторане кормили и на луноходы возили. Ну хоть сейчас веришь?
– Верю, – сказала мать так, что у меня защипало в носу. – Теперь уже во все верю, Ромка.
Потом трубку снова отвоевала Таська, затараторив:
– Сколько работ осталось? Какая завтра? Задачи там трудные? А правда, что награждать приедет сам государь?
Последнее она выдала свистящим шепотом, чтобы не слышала мать.
– Осталось две, Тась: завтра математика, потом химия, – успел вставить я. – А про государя сама увидишь. По телевизору.
– Я всем говорю, что ты выиграешь, Ромка. Ты уж смотри не подведи меня.
Потом далекий отцовский голос сказал где‑то там, в нашей кухне: «Дай сюда», – после чего обратился уже ко мне:
– Ну, как ты там, Ром? По делу только.