Страница 100 из 160
Двор жил своей жизнью. На площадке рубились, судя по крикам, уральские с сибиряками. Альфия Галиева разложила на дальней скамейке Яшины дорожные шахматы, к ней подсел самоуверенный очкарик из чужой делегации, и партия шла молча – судя по лицу очкарика, не в его пользу. Аня Лемешко строчила письмо домой, пристроив тетрадь на коленке, и исписала уже второй лист. Красивая Ленка Пападаки сидела на краю скамейки с задачником, не замечая восхищенных взглядов уральских, и щелкала задачи одну за другой, беззвучно шевеля губами на счете. Арам Мкртчян сходил к площадке, предложил уральским сыграть в волейбол – он один против их троих – и вернулся довольный: договорились сыграть после экзаменов.
А Гриша рассказывал про голубей – как дед по осени выпускает молодых на станции за тридцать верст и как один голубь в позапрошлом году вернулся только через месяц, тощий, но гордый.
– Дед говорит, что дорогу домой забывает только тот, кому дома не рады, – закончил Гриша и сам смутился от того, как это прозвучало.
– Слыхали? Дома им рады, – раздалось от соседних скамеек.
Там расположилась компания человек в шесть, которую я приметил еще в столовой. Ребята как ребята, только все у них было немного лучше, чем у всех, – от приталенных теннисных рубашек до белоснежных ровных зубов.
Говорил длинный, со свежей спортивной стрижкой, лениво покачивая ракетку для бадминтона.
– У них в станице, наверное, и методист дед. И тренер дед, – продолжил длинный, ни к кому не обращаясь, но так, чтобы услышал весь двор. – И учитель математики – тоже дед какой‑нибудь.
– Тебе‑то что? – насупился Гриша.
– А то, что ты своим дедом уже заколебал. Весь день про своего деда, а сам‑то ты чего? Кто такой твой дед? Мой дед – заслуженный мастер спорта, между прочим, я же не бахвалюсь. И уж молчу про тренеров, которые готовили меня к Испытанию, там профессор на профессоре. А в вашем Приазовске дед – тренер один на всех? Ха‑ха‑ха!
Вмешиваться я не спешил. С моим‑то знанием мира лезть на рожон не стоило. Да и Гриша чай не маленькая девочка, сам за себя в состоянии ответить.
– Погоди, – перебил его второй, скалясь, но не отрываясь от плоской японской коробочки, в которой что‑то пищало и щелкало. Похоже, какой‑то аналог «Геймбоя». – Это же приазовские? Это же у них тот самый, которого по телевизору показывали? Рекордсмен, что полтыщи ровно взял?
– Он самый, – усмехнулся длинный, кивнув на меня. – Не удивлюсь, если баллы ему там всей деревней приписывали.
Поддаваться на провокацию я не собирался, поэтому просто пожал плечами:
– Очень дешевая подначка. Подтверждение покажет, кто кому что приписывал.
– О да, покажет, Гончаров, ты даже не сомневайся, – ухмыльнулся длинный.
– А мне вот что интересно, – сказал третий с искренним любопытством. – Задачи решают они там, наверное, тоже хором? Всей станицей, на завалинке. Я думал, такое только в старых фильмах бывает.
– А ты подойди, послушай, – не полезла за словом в карман Оксана. – Споем тебе… всей станицей. На завалинке. А вы подпоете. Или у вас и по песням репетитор?
Длинный фальшиво посмеялся, свита поддержала.
– Да не связывайся ты, – лениво посоветовал ему приятель с приставкой, не поднимая головы. – Им за честь с тобой общаться, потом всей деревне будут всю жизнь рассказывать, как с тобой повезло разговаривать.
– А я вот вообще не понимаю, зачем нас в общую столовую посадили, – сказал еще один. – Мне тренер питание по граммам расписал, у меня режим. А тут макароны на всех, как в лагере. Отец обещал, что для нас будет отдельный зал…
– К сожалению, отдельного зала не будет, господа, – сказал, подходя, еще один из их компании, невысокий парень в пиджаке без единой надписи. – Здесь всех кормят одинаково. Считается, что это честно.
Он оглядел нас и остановил взгляд на Вадиме.
– Осокин, а я тебя знаю. Три года подряд брал область по математике. Я тебя по Смоленску помню, по финалу. А ты, выходит, теперь с ними.
– Я приазовский, – поправил Осокин, не вставая. – Как и был. Тебя я тоже помню, Вяземский.
Вяземский. Фамилию я уже слышал на Косе, среди гостей Трубецкого. Выходит, у этой фамилии есть сын, внук или племянник, и этот наследник приехал сюда не зрителем.
– А вы, стало быть, тот самый Гончаров, – повернулся он ко мне. Вежливо повернулся, с легким наклоном головы, как учат на уроках, которых в светлогорской школе, уверен, не преподавали. – Ники Трубецкой о вас рассказывал. Все лето, представьте, только о вас и говорил. Я, признаться, думал, преувеличивает.
– Передавайте Трубецкому привет, – сказал я. – Светлогорск по нему скучает.
– Сами передадите, он обязательно приедет на награждение, – усмехнулся Вяземский и скучающе обвел взглядом наши скамейки, задержавшись на Гришиных ботинках и его подвернутых рукавах, после чего вернулся ко мне. – Знаете, что он говорил? Что чудес не бывает. Посмотрев на вашу делегацию, я, пожалуй… с ним соглашусь.
Его друзья дружно засмеялись. Длинный добавил что‑то про сеновал и высшую математику, а потом громко, на весь двор, передразнил Гришино мягкое южнорусское «г». Вот тогда расхохотались еще громче. Гриша побелел и уставился на свои ботинки.
– Скажите пожалуйста! – звонко удивилась Ленка Пападаки, не поднимая головы от задачника, но так, что услышал весь двор. – Тогда и я вам скажу, господа столичные. Идите в ж…!
Тут уже расхохотались мы, а вместе с нами с интересом наблюдавшие за сценой уральские и сибиряки, но столичных хлыщей это не смутило.
– Залезь обратно туда, откуда вылезла, – брезгливо произнес длинный.
– Не будем опускаться до уровня этих колхозников, – сказал Вяземский.
Дежурный студент с повязкой прошел мимо как раз на передразнивании Гриши. Я заметил, что он явно все слышал, но посмотрел сквозь нас, как сквозь чистое стекло, и прибавил шагу.
Видимо, у этих ребят, сообразил я, все было самое лучшее с рождения: репетиторы из университета, мастера спорта, теннисные корты и отдельные залы. И дежурные, которые вовремя смотрят в другую сторону, у них тоже были всегда.
Такие, впрочем, были и в моем мире во все времена, хоть при социализме, хоть при капитализме. Вели они себя всегда по простому праву. По праву сильного, и неважно, будь то деньги, власть или голубая кровь.
Но именно сейчас кулаки у меня зачесались так, как никогда раньше.