Страница 99 из 160
Меня осмотрели за пять минут. А вот Кира задержалась в кабинете и вышла с подписанным допуском, только радости на лице у нее не было.
– Годна, – ровно сказала она. – С пометкой. Давление низкое, врач вписала его в карту отдельной строкой и велела не пропускать приемы пищи.
– Велела – значит, не будешь пропускать, – отозвалась Руденко, забирая у нее допуск. – Это назначение, а не совет.
– Я хотела подойти к подтверждению с ясной головой, – сказала Кира уже во дворе. – Про остальное как‑то не подумала.
– Так ведь допустили, – сказал я. – А давление – дело поправимое.
За обедом Оксана молча переложила Кире свою котлету, а та, благодарно кивнув, съела.
– Не смотрите на меня так, – сказала она наконец. – Я не больная, просто голодная.
После обеда нас возили в Дом Единого испытания – показывать залы и проводить то, что в программе называлось пробной рассадкой.
Дом оказался не домом, а целым кварталом за строгой оградой. Светлый камень, флаг с эмблемой ГКИ и указатели на двенадцать залов, подробно расписанные.
Внутри каждому нашли место по коду. Мое оказалось с краю в третьем ряду. Инструктор с повязкой объяснил, что к каждому предмету рассадка будет новой, а сумки и коммуникаторы придется сдавать в опечатанные ячейки.
Черновики здесь выдавали свои, со штампом, и сдавать их велели вместе с чистовиком до последнего листка. Отдельного сочинения, как и предупреждали в приглашении, не будет: авторство июньской работы уже проверили областные комиссии, а пятым предметом вместо него в программу поставили химию.
– Предварительные ведомости, – объявил инструктор, – будут вывешивать после каждого экзаменационного дня на доске первого жилого корпуса, а итоговый рейтинг опубликуют пятого августа, после последней работы. Вопросы?
– Тут сказано сдавать коммуникаторы, – склочным голосом сказал Гридин. – У нас ни у кого нет. И что делать?
– У кого нет коммуникатора, – скучным голосом ответил инструктор, – сдает то, что есть.
По залу прокатился смешок. Коммуникатор большинство видели разве что на витрине магазина, а у половины зала, судя по лицам, и витрин таких в родных городах не было. Зато у кого‑то в передних рядах, где сидели ребята в одинаковых спортивных куртках, эта строчка регламента смеха не вызвала вовсе. Один из них гордо поднял руку с зажатым кирпичом коммуникатора, напомнившего мне наши первые спутниковые телефоны, и покрутил на всеобщее обозрение:
– Вот как это чудо выглядит, деревня!
Сосед по ряду достался мне основательный – плечистый парень с обветренным лицом, который первым делом попробовал стол на устойчивость, а потом протянул руку и сказал, что он с Волги. Имени он не назвал, потому что инструктор уже начал объяснять порядок.
– А чего они на тебя все смотрят? – вполголоса спросил он, оглянувшись на зал.
– Не все, а только девчонки, потому что думают, что я привлекательный, – скромно ответил я.
– Фига се у тебя самомнение, – недоверчиво покачал тот головой.
После рассадки нас, не возвращая в жилой корпус, погрузили в автобусы. По программе дальше стояла обзорная экскурсия.
Город запоминался легко, потому что не походил ни на что из виденного мной в обеих жизнях. Он строился весь и сразу – краны стояли над кварталами, как мачты над портом, свежие фасады шли вперемешку с котлованами, и даже пыль здесь была строительная.
Экскурсоводом нам досталась бойкая женщина из городского бюро, которая гордилась Новосибирском так, будто построила его лично.
– Посмотрите направо! Мост Королева, две тысячи первый год, – объявила она, а мост уже гудел под колесами, и по обе стороны дороги над водой поднимались косые решетчатые фермы – чистая стартовая башня, если смотреть глазами инженера. – Третий автомобильный! А строится четвертый!
Тут у Гридина, прилипшего к стеклу, сделалось лицо человека, которому показали склад бесплатных радиодеталей.
На Площади Согласия автобус сделал круг почета. Посреди площади стоял бронзовый Ленин, а за его спиной поднимались флаги Союза и серая стела с выбитым словом «Уложение» и датой «1992». Ленин и Уложение на одной площади. В моем мире эти двое не ужились бы, а здесь стояли рядом и, похоже, друг другу не мешали. Судя по всему, в этой версии моей страны уважали любую историю, ибо из песни слов не выкинешь.
– Сизарь, – с уважением к месту определил Гриша Шульга, разглядев на бронзовом плече голубя. – Беспородный. Дед бы сказал: зато позиция у него государственная.
У Сибирской биржи автобус притормозил, и круглый стеклянный зал оказался совсем не таким, каким виделся вчера с моста. По фасаду бежала светящаяся строка – сплошные сокращения и числа, и Кац, вывернув шею, азартно и увлеченно прочитал ее до последнего знака, как приключенческий роман.
– Это же цены, – восхищенно объявил он. – Зерно, металл, что‑то еще, не успел… Вот бы отцу показать. Он всю жизнь повторяет, что в торговле главное – вовремя узнать цену.
– Да тут одного стекла на весь наш Береговой хватит, – оценила Оксана здание по единственной знакомой ей мерке. – И еще на теплицы останется.
Правительственный городок нам показали издали – восемь строгих зданий из светлого камня и темного стекла вокруг широкой площади, причем без единого забора. Экскурсовод перечисляла министерства с такой скоростью, что Кац сбился со счета. А на обратном пути, уже перед мостом, она махнула рукой на юг, где за домами угадывались башни и купола чего‑то огромного.
– Академгородок‑два! Институт лунного строительства, полигон луноходов. Туда, ребятки, экскурсия отдельная – кто останется учиться в Новосибирске, тот там еще набегается.
– Луноходов, – завистливо повторил Гриша с заднего сиденья. – Везет же некоторым…
Обратно мы ехали через тот же мост Королева, и с его середины открылся наш студгородок – четыре белых корпуса на зеленом берегу, отсюда совсем игрушечные. Гридин смотрел не на корпуса, а на решетчатые фермы моста над головой и вслух прикидывал, какую антенну можно было бы растянуть между опорами, если бы не глупые взрослые правила.
Вернулись в студгородок в начале шестого. До выезда в театр оставалось полтора часа, и мы расселись во дворе на скамейках у волейбольной площадки.