Страница 101 из 160
Интерлюдия 2 Константин Вяземский
С семи лет Костя Вяземский считал секунды всякий раз, когда ждал чужой ошибки.
Из корпуса они вышли вшестером и медленно двинулись к волейбольной площадке, потому что спешить было некуда. До автобуса на церемонию открытия оставалось еще часа полтора.
– В столовой сегодня опять этот запах, – пожаловался Платон Куракин. – Как на помойке.
– Ешь у себя в комнате, – посоветовал Лева Апраксин, не отрываясь от плоской коробочки с видеоигрой. – И откуда ты вообще знаешь, как пахнет на помойке?
– Так мне отец обещал, что нас будут кормить отдельно, – возразил Платон.
– Отец у тебя в министерстве, а не в комиссии, – сказал Боря Долгоруков и кивнул на скамейки. – Вон, полюбуйтесь. Девочка письмо строчит домой, второй лист уже исписала.
– А почему на бумаге? – с искренним интересом спросил Дима Юсупов. – Не проще написать по сети? Или отправить сообщение на коммуникатор? Да и вообще, разве у них дома нет телефона?
– У них дома нет дома, Дима, – усмехнулся Боря. – В нашем понимании, разумеется. Не нуди.
– Дома нет дома! Ха‑ха‑ха! – повторил Платон. – Деревня!
Впереди заржали. Хохотнул даже Лева над своей приставкой. Одна Нина Ланская шла с краю и не обернулась: в таких разговорах она никогда не участвовала. Костя тоже не засмеялся, хотя каламбур у длинного Бори вышел забавный.
– Нет, вы вот на что посмотрите, – продолжил Боря и ткнул ракеткой в сторону скамеек. – Они же сидят и всерьез готовятся, зубрят чего‑то. Правда думают, что кто‑то из них может выиграть.
Вот тут Боря попал.
У поворота к площадке Костя отстал, сел на низкий парапет и достал из кармана пропуск, чтобы было чем занять руки. Больше от него там ничего не требовалось.
Их шестерых тут окрестили столичными. Так их назвали вчера в холле кавказцы, так же сказал сегодня один из уральских. Вот только столицы у них были разные: Куракины перебрались за министерствами в Новосибирск, московские до сих пор дулись, что с девяносто седьмого у них забрали половину дела и оставили театры, а Вяземские как были петербургские, при дворе, так и остались.
Провинциалам все это было безразлично. Для них все они одинаково столичные, и объяснять им устройство страны Костя не собирался, предпочитая держать информацию при себе.
Он знал, что, к примеру, фамилию Долгоруковым выправили в девяносто четвертом, через архивную контору, что в Петербурге секретом не являлось. Дед у Бори был не князь, а заслуженный мастер спорта по фехтованию и не последний человек в спорткомитете. Внук унаследовал от него длинные руки и полное отсутствие страха, а больше ничего.
Куракины сидели в попечительских советах с того самого дня, как эти советы завели. Именно сидели: за ними не числилось ни одного своего дела, ни построенной лаборатории, ни громкого имени. Они подписывали чужие бумаги и хорошо знали, где за столом безопасное место. Платон это умение уже перенял.
Апраксины были настоящие и обедневшие, и Лева плевать на все хотел.
Юсуповы держали компанию спутниковой связи и три института, и будущее Димы было расписано без всякого подтверждения. Зато результат в этой семье ценили именно потому, что купить его было нельзя: все остальное у Юсуповых и так имелось. Он и про отсутствие телефонов у провинциалов спрашивал безо всякой злости. Он правда не понимал, как эти люди живут.
Нина Ланская приехала работать, а не вести пустые разговоры, и Костя считал это единственно верным поведением и жалел, что он так не может.
Ему было нельзя, потому что пятого августа прилетит отец, для которого существуют только две крайности: результат и оправдания, почему результата нет. Второго от Кости он категорически не приемлет.
На Едином испытании Костя взял четыреста девяносто один балл. Отец выслушал его и спросил, где остальные девять.
Считать Костя умел хорошо – и считал в первую очередь свое. На эти четыреста девяносто один балл с детского сада с ним работали университетские репетиторы, летняя школа при новосибирском академгородке, тренер, врач, следивший за сном, и мать, расписавшая все по неделям. Костя знал, чего это стоило и от чего пришлось отказаться. Он никогда не жаловался, потому что так устроено везде и всегда: сколько вложено, столько и выйдет. Мир от этого получался понятный, и жить в нем было спокойно.
А в начале июля по телевизору показали мальчика из приморского городка, который набрал пятьсот из пятисот – первый раз за всю историю Испытания. Школа номер три, отец какой‑то крановщик в порту.
Про этого мальчика Костя знал больше, чем показали по телевизору. Володя, старший брат, гостил в июле у Никиты Трубецкого и своими глазами видел рекордсмена – ночью на пляже, у костра с гитарой, а потом при городовых. Он рассказал Косте, что парень‑то интересный, даже нахальный, вот только очень уж обычный. Ну не похож он на рекордсмена. Ники приехал следом и зло и долго говорил про Гончарова, который «хам и нахал». Костя слушал его внимательно, а выводы сделал свои.
И получались они неприятные. Если мальчик, за которым не стояло ничего, взял максимум, то Костины репетиторы и тренеры не значат ничего. Тогда вся его жизнь была лишней работой, а отец все эти годы платил за воздух. Такого не могло быть просто потому, что иначе рушилось все остальное.
Значит, где‑то была подделка. Приписка. Как ни назови, а все одно обман.
В том же телевизионном разговоре мальчик спокойно рассказал, как его проверяли: комиссия подняла школьные работы, потом его вызывали в область и заново гоняли устно и письменно. Костя это послушал и отмахнулся. Если там сумели приписать баллы, то нетрудно было подстроить и это, а после подшить нужные бумаги. Проверка ничего не доказывала, она только называла тех, кто был в доле.
Оставался один способ узнать правду – дать мальчику написать самому.
Вот этого Костя и не собирался делать.
Регламент он прочитал целиком еще дома, потому что вникать в правила до конца его приучили раньше, чем решать задачи. Нужный пункт нашелся: участника, применившего силу к другому участнику, отстраняют от работ, а дальше слово за комиссией. Про то, что она станет разбираться, кто начал, в пункте не говорилось ничего. Костя решил, что это мелочь. Свидетели, конечно, увидят и Борю тоже, но он‑то будет только говорить, а Гончаров ударит, и это разные вещи. Слова к делу не подошьешь.
А дальше начиналось то, чему в их домах учат без всяких правил.