Страница 109 из 121
— Простить — это не просто забыть. Это значит… оправдать человека. Понять. И я вроде бы…
понимаю его. Оправдываю его вспыльчивость, его обманутые ожидания. Наверное, я действительно
его прощаю. Но позволить ему быть в моей жизни — не могу. Не смогла!
Я выдохнула, чувствуя, как внутри стало чуть легче, будто часть груза растворилась в
воздухе, оставив тихую, усталую пустоту.
— Однако… — продолжила я, чуть дрогнувшим голосом. — Мне неспокойно. В итоге, мы развелись.
Разошлись, как в море корабли. Жизнь наладилась, больше нет потрясений, испытаний, никто не
обижает, не унижает. Всё вроде бы хорошо. — Я невольно усмехнулась, но усмешка вышла
горькой. — Наконец у меня появился жених — достойный, добрый человек. Скоро выйду за него
замуж…
Замолчала, слушая собственное дыхание.
— Казалось бы, радоваться надо, правда? Всё устроилось. Но… покоя во мне нет, — выдохнула
напоследок. — Я не понимаю себя. То ли это чувство вины, то ли… неудовлетворённость жизнью.
Будто я сделала что-то не так, - машинально сжала пальцы в замок, ногти впились в кожу. - Но
ведь всё правильно. Почему я должна забывать грехи того человека, который нанёс мне такую
боль? При этом… почему я до сих пор помню о нём? Почему?!
Последние слова сорвались почти криком. Голос предательски дрогнул, и я вдруг
почувствовала, как горячие слёзы катятся по щекам. Горло сжало спазмом, дыхание перехватило.
Священник молчал. Тишина за перегородкой была такой плотной, будто он ушел.
Я поспешно вытащила платочек из кармана и начала вытирать лицо, шепча сквозь слёзы:
— Простите… Просто… мне почему-то до сих пор очень больно. Мне кажется, что я… что-то
должна своему первому мужу. Но ведь я не должна, правда?..
— Вы можете быть спокойны, — наконец прозвучал низкий, сдержанный голос Варфоломея. — Вы
ничего не должны своему бывшему мужу. Прогоните эти мысли. Главное, чтобы у вас всё было
хорошо. Если рядом есть человек, который любит вас — это дар. Берегите его. Это прекрасно.
Я… рад за вас. Будьте счастливы, Виктория.
— Спасибо, — едва слышно прошептала я, шмыгнув носом. Но в тот же миг меня пронзило
удивлением.
Виктория?
Он назвал меня по имени???
Замерла, не веря своим ушам. Отец Варфоломей знает, кто я такая!
— Подождите… вы знаете, кто я? — прошептала хриплым от волнения голосом.
Священник не ответил сразу. По ту сторону стены повисла напряжённая тишина, только слышно
было, как он тихо выдохнул.
— Я… — начал он, но запнулся. — Я узнал ваше имя… так получилось… — наконец вымолвил он
почти шёпотом.
Его сбивчивый ответ меня ошеломил.
Что это значит?
Боже, как неловко! Мне вдруг стало невыносимо стыдно. Оказывается, открывать душу человеку,
который хоть что-то знает о тебе, пусть даже совсем немного, куда труднее, чем говорить с
незнакомцем. Хотя… наверное, всё правильно. Это ведь его долг — помогать страждущим.
Я почувствовала отчаянное желание убежать, спрятаться, стереть последние минуты, будто их
никогда не было.
— Что ж… спасибо за совет, — выдохнула напряженно, поспешно поднимаясь. — Я обязательно ему
последую. Спасибо, отец Варфоломей. До свидания.
И, не давая себе передумать, я выскочила из исповедальни.
Воздух за дверью показался обжигающе свежим. Я почти бежала по двору, через ворота, вниз по
тропинке к деревне, совершенно забыв, что приехала сюда на двуколке. Юбки путались в ногах,
сердце колотилось, будто я спасалась бегством.
К счастью, кучер быстро догнал меня и окликнул. Я поспешно забралась в повозку, и дальше мы
уже ехали с привычным комфортом.
Боже… ну почему я так разволновалась? Что со мной происходит? Я не могла объяснить ни дрожи
в руках, ни странного жара под кожей, ни тяжести в груди.
К счастью, Геннадий Иванович оказался слишком занят своими делами, чтобы требовать моего
присутствия.
Я заперлась в выделенной мне комнате, прислонилась к двери и, наконец, позволила себе
выдохнуть. Всё внутри всё ещё дрожало — от смущения, тревоги и какой-то новой, непонятной
боли.
***
Со следующего дня моя жизнь вошла в привычную колею. Я старалась жить, как прежде, будто
ничего не произошло. Мысли о странной исповеди и обо всём, что связано с прошлым, а также с
отцом Варфоломеем, заставила себя выбросить из головы. К тому же он дал мне хороший совет. Я
и сама склонялась к тому, что мне нужно обо всём забыть и просто начать жить новой жизнью.
Приготовления к бракосочетанию шли вовсю. Оставалась ещё целая неделя до церемонии. Всё
вокруг гудело, слуги суетились, дом жениха был полон хлопот и предсвадебных разговоров.
Геннадий Иванович, несколько раз насмешливо спросив, отчего моя набожность так же резко
исчезла, как и появилась, поинтересовался:
— Ты чего, с тех пор больше не ходишь в храм?
Мне была неприятна его насмешка. Я просто пожала плечами и ответила:
— Всё нужно делать по велению души. Если душа велит — я хожу. Не велит — не хожу.
Он хмыкнул, но я сделала вид, что не заметила. Отчего-то в последние дни с Геннадием
Ивановичем мне стало тяжело. Оказалось, он довольно властный человек. Не настолько, конечно,
как Игорь Степанович, но властный по-своему. Он охотно уделял мне время, позволял многое,
что я захочу, но всё чаще я видела в его отношении ко мне какую-то... несерьёзность. Он
позволял себе посмеиваться над некоторыми особенностями моего характера — и это больно
задевало. Вот как сейчас.
Может быть, я накручиваю себя? Может быть, это просто нервы перед свадьбой? Не знаю. Но
отчаянно захотелось куда-то уйти, побыть одной, подышать свежим воздухом.
И я ушла, ничего никому не сказав. Это был мой маленький бунт, тихий протест против всего,
что начало тяготить душу в этом месте. Надела плащ, выскользнула через задний двор и
направилась в сторону леса, примыкающего к владениям жениха.
Здесь было совершенно безопасно. Узкая тропинка вела к деревне, где находился храм. К
счастью, никого поблизости не было — тропинкой пользовались редко.
Я шла среди деревьев, которые уже начинали потихоньку терять листву, но всё ещё густо
зеленели. Воздух был свежим, влажным, пах землёй и хвоей. Я вдыхала его полной грудью и
думала.